Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 11)
д) Живущие в этой заботе пред-мнения о вот-бытии
В этой заботе живы совершенно определенные пред-мнения о вот-бытии, относительно которых эта мнимо радикальная критика не отдает себе ни малейшего отчета. Хайдеггер выделяет три таких пред-мнения. 1) В основе аргументации лежит допущение, что человек любой ценой стремится узнать и сохранить истину. Но так ли уж решено, что человеческое вот-бытие хочет узнать истину любой ценой? Не лежит ли, наоборот, в человеческом вот-бытии стремление уклоняться от истины и создавать себе вместо нее фантом? Вопрос не решен, и его необходимо довести до решения или же, если он неразрешим, так и оставить открытым. Только в исследовании бытия человеческого вот-бытия об этом можно что-то узнать. 2) Предполагается, что истина есть значимость. Истинное бытие интерпретируется как значимость — феномен падения, теоретически абсолютизированный вплоть до платоновских «идей». Но значимость, указывает Хайдеггер, есть характер высказанного суждения, готового познания, поскольку оно стало публичным, т.е. ориентировано на сообщаемость, передачу и усвоение. Значимость — это способ, каким истина публично наличествует. Этот своеобразный аспект, в котором истина состоит публично, устроен так, что она уже «выпустила истину из рук». Мнимое обладание значимостью еще вовсе не гарантирует подлинного обладания истиной, поскольку к истине принадлежит специфическая готовность доступа к тому сущему, которое «раскрывает» истину, а также возможность сохранять встречу сущего в его изначальности. Отождествление истины и значимости далеко не самоочевидно и как раз заслоняет решающие проблемы вот-бытия. 3) Наконец, предполагается, что истину и бытие истины можно доказать или опровергнуть чисто теоретической дедукцией. Так обнаруживается, что забота о познанном познании там, где она в решающих аргументах борется против скептицизма, нацелена на то, чтобы обеспечить себе постоянное бегство от самого вот-бытия. Она озабочена тем, чтобы смотреть на значимость и отводить взгляд от возможной перспективы ненадежного бытия.
§ 15. Более строгая характеристика заботы о познанном познании.
а) Забота об оправданном познании, об очевидной всеобязательности.
Хайдеггер переходит к более строгой характеристике заботы о познанном познании. Забота о познанном познании нацелена на оправданное познание, на предельно достоверное познание, которое как таковое, вместе с кругом обеспеченных им суждений и единств суждений, составляет подлинную почву для всякой науки. Эта забота есть забота о познании, оправданном самим же познанием. Такое познание с самого начала берется как научное познание. Забота о познанном познании есть забота об определенной, предельной научности, а сама научность определяется как «обязывающая всех разумных существ». Научность означает обязательность для каждого, кто способен к усмотрению; забота о ней есть забота об очевидной всеобязательности. Характерная черта этого самотолкования состоит в том, что то, что в этом познании должно быть познано, с самого начала вторично. Первично забота нацелена на то, чтобы вообще создать какой-либо возможный, абсолютно-обязательный способ познания. С этим связано то, что в конкретном рассмотрении наука понимается как единство проблематики и метода. Забота направлена на определенным образом обеспеченное вопрошание. Сам вопрос как вопрос, то, что в конечном счете определяет вопрос — притязание ответа на сужденческую значимость в смысле аподиктичности, — получает приоритет перед всяким интересом к самой опрашиваемой вещи. Собственно, вещь впервые обретает свое подлинное бытие лишь через разработку и правильное прояснение самого вопроса. Так философия становится фундаментальной наукой в том смысле, что в ней должно сделаться возможным выдвижение предельно значимых суждений. Всегда ставится только один вопрос: как можно провести научность в смысле всеобязательности? Сами вещи первично встречаются этой заботе как проблемы, как предметные взаимосвязи, предначертанные в определенных проблемных направлениях.
б) «К самим вещам!»: забота о вещах, предначертанных всеобязательностью
Из этого следует, что лозунг «к самим вещам» здесь уже не может означать: приводить вещи к данности свободно, исходя из них самих, до всякого определенного способа вопрошания. Он означает, скорее: внутри этой совершенно определенно предначертанной проблематики дать встретиться опрашиваемому. Даже и так понятый, призыв «к самим вещам» все еще сохраняет известную изначальность по сравнению с конструкциями современной философии. Однако в самом подлинном смысле этой философии, по Хайдеггеру, данный призыв вырастает из заботы, которая несоразмерна самому существу дела. Этот призыв есть не что иное, как требование решительным образом потерять себя в заботе о всеобязательности, приводить к данности только те вещи, которые в ней предначертаны. Тем самым этот, казалось бы, совершенно самоочевидный призыв «к самим вещам» оставляет за пределами своего кругозора гораздо более фундаментальную возможность: высвободить сущее настолько свободно, чтобы единственным мерилом, определяющим, что первично является предметом философии, была бы лишь соответствующая достойность самого сущего быть опрошенным. Такое решение должно в самом себе освободить себя для той возможности, что подобное познание не имеет ничего общего с идеей науки, заимствованной у математики, — и что именно такое решение, идущее от свободного предоставления вещей самим себе, быть может, только и осуществляет подлинный смысл познания.
в) Забота о строгости науки как производная серьезность; математическая идея строгости в ее некритическом полагании как абсолютной нормы
Далее Хайдеггер исследует, что означает требование строгости науки для самой этой науки. Строгость есть то, что в определенной серьезности озабочивается некоей заботой. Поскольку же здесь первично решающим является не самовыговаривание свободно данных вещей, а обязательность и возможность удостоверения этой обязательности, серьезность концентрируется на том, чтобы эту обязательность оформить. Забота о строгости — это серьезность, направленная на обосновываемость и подлинное обоснование. Эта серьезность, поскольку она коренится в охарактеризованной заботе, есть производная серьезность. У нее нет той изначальности, которая могла бы привести ее к тому, чтобы рискнуть всем в том смысле, что прежде всего само познаваемое признается определяющим. Не только здесь, но и во всей нашей истории науки математическая идея строгости была некритически положена как абсолютная норма. Это полагание совершенно случайной идеи строгости породило целый комплекс вопросов, например: как вывести историческую науку на уровень строгой науки? Но возможность строгости науки нельзя предписать ей извне; она должна быть взята и разработана из самой науки как раскрытия сущего. Строгость — не пустая идея, а нечто конкретное, что формируется из самой науки.
Так, из ответов на эти вопросы обнаруживается, как забота постоянно запутывается в самой себе. Из этого характера самозапутывания становится понятной и ранее данная характеристика заботы: всякая забота нечто схватывает, удерживает, истолковывает, посвящает себя этому и в конце концов теряет себя в озабочиваемом. Эта запутанность есть подвижность самого бытия заботы.
§ 16. Раскрытие тематического поля «сознание» заботой о познанном познании. Возвращение к исторической конкретности заботы.
а) Осмотрительность и умысел заботы.
До сих пор, замечает Хайдеггер, было выяснено лишь то, что забота о познанном познании формирует то, о чем она печется, обеспечивая направленные на него проблематику и метод, что она перемещает все принципиальные вопросы в тематическое поле «сознание» и в конце концов теряет себя в этом поле, характеризуя его как верховное начало человеческого бытия. Однако решающий вопрос — как забота вообще приходит к тому, о чем она печется, — еще не получил ответа. Задача состоит в том, чтобы показать: именно эта забота о познанном познании раскрывает само тематическое поле «сознание».
Для этого понимания требуется краткая подготовка, состоящая в том, чтобы отчетливо представить себе один момент заботы, который до сих пор не был подчеркнут, — его можно прояснить, опираясь на уже достигнутое. Если вспомнить об упущении, присущем каждой заботе, то легко увидеть, что в этом своеобразном способе озабочивания живо то, что Хайдеггер называет осмотрительностью заботы. Всякая забота как таковая есть видение. То, что она есть видение, — не внешнее определение, а черта, сопутствующая самому ее бытию. Некая «зримость» принадлежит к бытию в смысле бытия-в-некоем-мире. Эта зримость как таковая присутствует в каждом способе человеческого бытия (вот-бытия), в том числе и в том основном способе вот-бытия, каковым является забота. Эта зримость не имеет ничего общего с теоретическим познанием; она есть способ осуществления основного устройства вот-бытия, которое будет выявлено как раскрытость. Все эти феномены лежат в гораздо более фундаментальной изначальности, нежели то, что передано нам определенными теориями. У каждой заботы есть свое определенное «в-направлении-смотрение», и этот взгляд жив в самом осуществлении заботы как та осмотрительность, которая каждый раз в нем свершается. Она не случайна, но ведома тем, что обозначается как умысел заботы. Этим умыслом направляется каждый шаг заботы.