Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 10)
§ 14. Критика историцизма на пути прояснения проблем
а) Критика Гуссерлем Дильтея
Историцизм, как и натурализм, рассматривается Гуссерлем на пути прояснения проблем. Хайдеггер замечает, что поначалу можно было бы ожидать, что при обсуждении историцизма в поле зрения попадет конкретное бытие человека. Однако уже сама постановка вопроса обеспечивает то, что история как таковая вообще не попадает в поле зрения.
В критике историцизма, которая также совершается способом прояснения проблем, Гуссерль берет определенное мировоззрение в том виде, в каком его разработал Дильтей, причем с самого начала накрывает его одним ярлыком — «историцизм». В этой критике отсутствует возможность хоть в каком-то смысле позитивно понять работу Дильтея. Поскольку эта работа с самого начала подводится под рубрику «историцизм», критика движется в прояснении тех неясностей, которые присущи самому Дильтею, но при этом сами эти неясности не проясняются, а возводятся в принцип.
Хайдеггер признает, что Дильтей сам не справился с вопросом о том, как выглядит историческое бытие как таковое, поскольку у него вовсе не было возможности даже поставить этот вопрос. Тем не менее тенденция — истолковывать Дильтея в духе некой нормативной философии, чтобы затем выставить его релятивистом, — глубоко чужда его существу. Работу Дильтея, настаивает Хайдеггер, следует оставить такой, какова она есть. Его нельзя судить, исходя из привычных ходовых идей о философии. Нужно научиться понимать, что его работа — это не пустая рефлексия об истории и историческом сознании; это была конкретная историческая работа, и лишь в ней постепенно вызревало нечто вроде возможности нового и своеобразного сознания бытия. Жизнь в истории была для самого Дильтея экзистенциальной возможностью, которую он действительно прожил. Однако эта возможность не достигла для него прозрачности, потому что он сам еще остается в плену традиционного исторического рассмотрения, которое Хайдеггер характеризует как эстетическое рассмотрение истории под идеей гуманизма. Критике Гуссерля вредит то, что она подхватывает неясности, присущие самому Дильтею, и делает их поводом для опровержений.
б) Историческое вот-бытие как упущенное
Позитивно спрашивая о том, что именно упускает забота о познанном познании в этой критике историцизма, Хайдеггер указывает, что здесь с решающей силой дает о себе знать характерный момент отсвета. Каким образом история вообще попадает в поле зрения? А именно: как тематическое поле для совершенно определенной познавательной задачи. Тем самым с самого начала отрезана возможность увидеть само историческое бытие как таковое, выработать изначальное отношение к историческому бытию. Вопрос о том, что есть историческое бытие как таковое, вообще не может возникнуть внутри этого прояснения проблем. История зафиксирована как предмет исторической науки, как определенная единая область фактов. Поскольку историческая наука имеет определенные задачи рассмотрения, история, с оглядкой на эти аспекты, становится материалом для исторического исследования. Историческое вот-бытие деградирует до фактического материала для определенных задач. Эта задача характеризуется так: из конкретного фактического материала духовного бытия должны быть извлечены многообразия форм как формы смысла. Такое рассмотрение форм имеет свои точные аналогии в органической природе; идея этого исторического рассмотрения — морфология или типология исторических событий. Как материал, история еще больше отодвигается в роль чего-то безразличного. Отдельное каждый раз служит лишь примерным материалом для типа. Всей этой разработкой идеи исторического рассмотрения историческое бытие полностью деградирует. История попадает в поле зрения исключительно как предмет исторической науки. Путь к историческому как таковому прегражден. Забота о познанном познании исключила человеческое вот-бытие как таковое из возможности встречи. История здесь еще на одну ступень деградирована: до каменоломни материала и собрания примеров для философских выдумок. Тенденция — схватить человеческое бытие — полностью перерезана.
Упущение, забота об упущенном проявляется здесь в том, что этим дело еще не ограничивается. Напротив, столь деградированная история в этой своей деградации теперь допускается к постановке вопроса — а именно вопроса о том, какое значение имеет история для идеи философии как строгой науки об абсолютно оправданной закономерности. История ставится в такой аспект, относительно которого даже не спрашивается, имеет ли он вообще смысл. Постановка вопроса просто предполагается как данность. Так и получается, что та позитивная работа, которая привносится, не стоит ни в какой связи с притязанием на математическую строгость, как того требует идея подобной философии. Как раз в решающих пунктах здесь недостает требуемой строгости.
в) Происхождение и правомерность противопоставления фактичности и значимости
Хайдеггер задается ключевым вопросом: откуда и с каким правом почерпнуто само это противопоставление фактичности и значимости? С каким правом это различие полагается в качестве принципиального для всего рассмотрения сущего? Гуссерль и в науке различает науку как объективное единство значимости и науку как фактическое культурное образование. Поскольку историческая наука имеет дело только с фактами, она изучает науки лишь в их фактичности. Поэтому из изучения истории философии, из изучения фактического, нельзя-де ничего извлечь относительно науки как объективного единства значимости. На основании этого различия не только история, но и сама историческая наука отводится как нечто несущественное. Подлинный же вопрос заключается в самом этом различии между фактическим и значимым: 1) Откуда почерпнуто это различие? 2) Если оно почерпнуто из определенной конкретной почвы, то можно ли его распространять на любое духовное образование? Это различие, указывает Хайдеггер, почерпнуто из теоретического поведения и акта суждения. В нем различают значимый смысл и фактичность самого судящего поведения, а затем это различие абсолютизируют. Здесь упущение дает о себе знать в самом роковом смысле: от строгого предметного исследования отказываются и прибегают к помощи совершенно банального платонизма. Это различие не изобретено Гуссерлем, оно проходит через всю историю философии. Своеобразное развитие истории духа, начинающееся с конца XVIII века и обозначаемое как развитие исторического сознания, впервые становится конкретно прозрачным для Дильтея. Однако он не продвинулся далеко, так как не обладал методической выучкой, которая была необходима в качестве подготовки, и так как для него оставалась скрытой возможность трактовать проблему истории в полном отрыве от исторической науки. Разделение на значимое и фактическое в том виде, в каком оно господствует в традиционной платонизирующей философии, попросту перенимается без малейшего изменения. В критике историцизма обнаруживается, что забота об абсолютной значимости исключает из вопрошания само вот-бытие человека.
г) Упрек в скептицизме и проявляющаяся в нем забота о познанном познании как страх перед вот-бытием
Главный удар критика наносит тем, что подводит историцизм под аргумент о скептицизме: «последовательно» продуманный, всякий историцизм ведет к скептицизму. Хайдеггер рассматривает эту критику в трех аспектах: 1) Как в ней проявляется забота о познанном познании? 2) Как проявляется своеобразная нужда этой заботы? 3) Как в ней обнаруживается упущение?
Забота о познанном познании проявляет себя здесь таким образом, что дает о себе знать ее отсвет: позиция историцизма интерпретируется в горизонте значимости. Утверждается, будто историцизм говорит, что истины не значимы сами по себе, а лишь признаются таковыми определенными людьми для определенного времени. При этом даже не делается попытки увидеть, не заключена ли в историцизме возможность определять истину иначе. Позиция с самого начала берется в том смысле, который избирает сама критика, так что абсолютная значимость и фактическое «признавание-за-значимое» противопоставляются друг другу. Далее, отсвет заботы проявляется и в том, что идея значимости с самого начала приравнивается к идее истины, так что утверждается: если идея значимости не обеспечена абсолютно, то нет и науки. А ведь могло бы оказаться, что идея абсолютной значимости бессмысленна, и тем не менее — или как раз поэтому — наука возможна. Вся гуссерлева аргументация есть чисто формальное противопоставление значимого и реального временного смысла; иная возможность внутри этой альтернативы вообще не попадает в горизонт. Забота, в силу своей запутанности, замкнута в том, о чем она печется. Критика, таким образом, становится совершенно несвободной.
В этой аргументации дает о себе знать подлинная нужда заботы. Демонстрация протекает совершенно особым образом. За принципиальным опровержением следует некое добавление, в котором и усматривается собственно разящая сила: «стало быть, все суждения, которые я сейчас высказываю, не истинны». Забота о познанном познании делает здесь своеобразный шаг: она апеллирует к тому, что она всегда упускала. В ходе опровержения оппоненту показывают, каким было бы бытие, если бы не существовало абсолютной значимости. Ему внушают страх, искоса поглядывая на вот-бытие. В своей высшей нужде забота апеллирует к бытию как к чему-то возможно ненадежному, и апеллирует к нему для того, чтобы оттолкнуть от него рассмотрение. Вместо решающего удара argumentatio ad hominem критика отчетливо вбирает в заботу и использует в своих целях то, что она всегда упускала. Тем, что перед взором ставится возможное бытие в этой ненадежности, невысказанно предлагается не принимать такое бытие. Таков, невыговоренный, подлинный смысл всякой аргументации, которая мнит запугать скептицизмом. Забота о познанном познании есть не что иное, как страх перед вот-бытием.