Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 5)

§ 6. Забота о познанном познании, в которой стоит сознание

) Забота и ее возможности — раскрытие, удержание и разработка заботящего; ее самопосвящение и саморастворение в заботящем

Прежде всего Хайдеггер проясняет, что следует понимать под заботой, чтобы через нее можно было выявить бытийные черты сознания. Забота не есть нечто субъективное, что заслоняло бы собой вещи; напротив, она есть способ, каким то, о чем она печется, приводится к своему собственному бытию. Поэтому интерпретация способа, каким нечто «озабочивается», имеет своей темой само это «что́» — то, о чем забота, собственно, печется. Это «что́» становится зримым в том, как оно «присутствует» в заботе; из этого присутствия можно усмотреть, какое возможное бытие оно имеет как встречающееся в этой заботе и для нее. Если сущее опрашивается относительно раскрывающей его заботы, то исследуется не способ его схваченности, а именно способ, каким сущее высвобождается для встречи, идущей от него самого.

Задача состоит в том, чтобы для этого определенного бытия, именуемого сознанием, сначала довести до ведома ту заботу, в которой оно стоит. Такая интерпретация включает в себя усмотрение возможности самой этой специфической заботы в ее бытии. Хайдеггер указывает на некоторые черты заботы как путеводную нить: забота, будучи озабочиванием, впервые раскрывает то, о чем она печется; в своем специфическом бытии она определенным способом удерживает раскрытое ею сущее. Раскрытое и удержанное ею, оно разрабатывается, истолковывается. Это истолкование не есть какая-то теоретическая философия «о» нем. Всякая забота имеет свой собственный способ разрабатывать раскрытое. Разработанное становится для заботы тем, чему она себя посвящает. Это самопосвящение лежит в смысле озабоченности чем-то. В конечном счете то, чему забота себя посвятила, становится тем, в чем она себя теряет.

б) Забота о познанном познании.

Задача, следовательно, состоит в том, чтобы интерпретировать это определенное бытие — сознание — в определенном способе его присутствия и соответствующей тенденции к обработке, исходя из той заботы, в которой оно само стоит. Эта забота должна быть сначала в общих чертах охарактеризована на основе конкретных обстоятельств. Для этого необходимо спросить: каким образом тема «сознание» существует для современной философии? С чисто внешней стороны феноменология имеет общее предметное поле с философской дисциплиной, именуемой психологией. Сам Гуссерль во введении к «Логическим исследованиям» охарактеризовал феноменологию как дескриптивную психологию. Поскольку сознание выступает для него темой в свете задачи теоретико-познавательного прояснения, работа феноменологии находится в той же тенденции, что и господствовавшая тогда критика познания. Гуссерль подчеркивает, что тема его исследований предзадана в факте наук, в особенности математического естествознания, — и в этом обнаруживается точно та же проблемная тенденция, что и у «марбуржцев» (неокантианцев).

Однако внутри этих двух традиционных черт — психологической и наукоучительной, которые особым образом живы в «Логических исследованиях», проявляет себя и нечто изначальное: при разработке сознания в направлении теоретико-познавательного прояснения решающее значение придается тому, чтобы привести само подлежащее разработке к данности в нем самом. Все дело в совершенно изначальном — в извлечении самих феноменальных обстоятельств. Этому противостоит тот факт, что прежняя философия, с одной стороны, была отягощена естественнонаучными категориями, с другой — теория познания ориентировалась на Канта и была недостаточно свободна перед лицом самих вещей, чтобы высвободить их из кантианской постановки вопроса.

Теперь встает решающий вопрос: какая забота мотивирует формирование сознания как темы, причем именно в специфической тенденции теоретико-познавательного прояснения? Чтобы ответить на него, нужно осмыслить ту взаимосвязь, в которой происходит фиксация тематического состава «сознание». Взгляд покоится на познаниях, а именно на научных познаниях, которые в подчеркнутом смысле характеризуются как «сознание-о-чем-то». Это — переживания значения, а в них — значения высказываний теоретического мышления. Отсюда становится понятным и тот приоритет, который получает слово «сознание» перед всеми прочими переживаниями. Само по себе, замечает Хайдеггер, было бы чудовищно обозначать любовь как «сознание-о-чем-то».

Эта забота пребывает в формировании тематического поля при теоретическом познании — таком, каково оно фактически в качестве науки; при науке, поскольку таковая встречается как возможная система достижений в культуре и востребована как фундамент опирающейся на науку культуры. Тенденция обработки сознания в смысле теоретико-познавательного прояснения делает эту заботу еще более отчетливой. Теоретическое познание ставится здесь в определенный аспект — в аспект познания. Забота направлена на познанное познание, потому что именно познание призвано взять на себя обеспечение надежности бытия и культуры. Эта забота о познанном познании стремится в феноменологическом исследовании выйти к такой предметной почве, исходя из которой обосновываемость всякого знания и культурного бытия могла бы стать подлинной. Даже эта своеобразная выраженность заботы о познанном познании, формально гласящая «к самим вещам», движется в совершенно определенной тенденции. Хайдеггер предупреждает, что мы еще увидим, как за максимой «к самим вещам» может скрываться самый упрямый догматизм. На данном этапе посредством этих формальных указаний забота лишь фиксируется как забота о познанном познании, отсылающая к предметной почве, в которой укоренена работа по обеспечению. Хайдеггер намерен показать, что эта забота в самом деле жива, и для этого он обращается не к систематическому изложению работ Гуссерля, а к тому моменту, где эти работы говорят о самих себе — к критическому размежеванию Гуссерля с современной ему философией. Всякая настоящая критика, которая исходит из самого существа дела, самим способом своего противостояния выявляет то, что для нее важно.

§ 7. Размежевание Гуссерля с современной ему философией в статье «Философия как строгая наука» и живущая в ней забота о познанном познании.

§ 7. Размежевание Гуссерля с современной ему философией в статье «Философия как строгая наука» и живущая в ней забота о познанном познании. Общий замысел этой статьи.

Хайдеггер обращается к статье Гуссерля «Философия как строгая наука» как к свидетельству самоистолкования феноменологии, которое позволяет выявить движущую ею заботу. Эта работа, написанная десять лет спустя после «Логических исследований», отражает ту стадию, на которой феноменологическое исследование достигло дальнейшего прояснения и могло быть систематически оформлено и встроено в работу философии. Хайдеггер намерен проверить, действительно ли в этой статье находит выражение та специфическая забота, которая была ранее определена как забота о познанном познании. Это рассмотрение откроет новый содержательный горизонт.

Для проявления того, что стоит в заботе, могут служить путеводной нитью возможности самого озабочивания. Хайдеггер кратко перечисляет их, следуя уже намеченной структуре: 1) определенная забота имеет свойство раскрывать то, о чем она печется, и вводить его в бытие; 2) конкретно истолковывать раскрытое в том виде, в каком оно наличествует; 3) определенным способом удерживать истолкованное; 4) посвящать себя удержанному, т.е. делать вытекающие из него основоположения нормативными для того, о чем пекутся другие заботы; 5) терять себя в нем, т.е. полагать то, что стоит в заботе, настолько безусловно, что из него принципиально мотивируется всякая забота. Если забота истолковывается в этих аспектах, то открывается доступ и к ее специфическому беспокойству.

Общий замысел статьи «Философия как строгая наука», как показывает уже ее заглавие, состоит не в том, чтобы набросать некую программу, а в том, чтобы вообще обострить осознание самой идеи философии как строгой науки. Статья исходит из убеждения, что даже идея такой философии была утрачена, так что перед ней стоит задача, во-первых, снова извлечь эту идею на свет, а во-вторых, придать ей подлинную пробивную силу, представив конкретные фрагменты подобных исследований и их методику. Эта задача решается не в форме тематического изложения, а на пути критики. Критика ориентирована на двоякое извращение идеи философии: на ее фальсификацию и на ее ослабление. Такое понимание подсказывается историческим различением: в Новое время от Декарта до Канта, а отчасти и у Фихте, была жива определенная идея научной философии. Непосредственно за этим, в романтизме, эта идея претерпела ослабление, хотя при этом следует отметить то своеобразное обстоятельство, что Гегель питал ту же самую надежду — наконец-то сделать философию научной и что ему, так же как и Гуссерлю, важно сделать философию такой, чтобы ей можно было обучать. Гуссерль возлагает на романтическую философию ответственность за реакцию, которую можно обозначить как натурализм и историцизм.

Из этих двух тенденций, в той мере, в какой они вторгаются в рабочее поле философии, проистекает двоякая порча для философии как строгой науки. Формальным масштабом для самой идеи служит то, насколько философия продвинулась к тому, чтобы предъявить объективно сообщимое содержание учения, обязательное на все времена. Пока она этого не может, она не есть строгая наука. Центр тяжести рассмотрения Хайдеггер переносит на ту постановку вопроса, которая занимает его: прояснение бытийного характера сознания как темы философии.