Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 17)

Что же касается самих идей (ideae), говорит Декарт, то если рассматривать их только сами по себе и не относить их к чему-то другому, они, собственно говоря, не могут быть ложными. Ибо воображаю ли я козу или химеру, не менее истинно то, что я воображаю одну, как и то, что я воображаю другую. Когда я беру идею исключительно как таковую и представляемое в ней не отношу ни к чему иному, а привожу к данности лишь сам представленный состав как таковой, тогда эти ideae не могут быть ложными. Ибо истинно само мое представливание представляемого, мое имение идеи присутствующей. Понятие истины здесь первично относится не к содержанию идеи, а к самому акту воображения; именно этот акт как действительное бытие является истинным. Почему же это бытие как бытие истинно — это можно будет установить только через возвращение к традиции.

Равным образом, и в самой воле (voluntas) или в аффектах (affectus) не приходится опасаться никакой ложности. Ибо сколь бы превратным ни было то, что я могу желать, и даже если бы я желал того, чего вообще нигде нет, от этого не перестает быть истинным то, что я этого желаю. Поскольку мое воображение есть бытие, которое всегда остается истинным, постольку и воление, и аффекты никогда не ложны. Пусть я желаю того, чего вообще нет, — само мое желание тем не менее есть некоторое бытие, существует ли желаемое или нет. Все дело в бытии самого cogito как такового.

Остаются, таким образом, одни только суждения (judicia), в которых я должен остерегаться, чтобы не впасть в обман. Это означает: если verum означает esse в смысле cogito, т.е. наличие некоей cogitatio как res, то falsum должно означать non esse некоей cogitatio. Суждения, в силу их бытийного характера, обладают возможностью быть и не быть. Можно было бы сказать, что они, как и ideae и voluntates, всегда истинны, поскольку они ведь встречаются в моем сознании. Однако они могут обернуться ложью. Пока я рассматриваю ideae, которые затем служат fundamentum для judicium, исключительно сами по себе, я не могу впасть в заблуждение. Это определение идеи как в самой себе истинной восходит к положению греческой философии о том, что αἰσθητά как таковые всегда истинны. Положение, которое Аристотель ограничивает ближайшим чувственным схватыванием и определенными способами схватывания νοῦς, здесь совершенно обобщается и переносится на всякое возможное схватывание вообще.

При этом от Декарта не ускользает, что и в самих идеях все же заключается некая ложность. Он проясняет ее через различение. Существуют различные идеи: 1) врожденные мне (ideae innatae); 2) приходящие ко мне «извне» (ideae adventitiae); 3) произведенные мной самим (ideae a me ipso factae). Эти идеи обладают различием, поскольку в каждом случае с разной степенью трудности можно установить, «истинно» ли то, что они представляют, вне ума (extra mentem), т.е. действительно ли это так. Хотя собственно формальная ложность (falsitas formalis) не может встречаться в идеях, в них все же существует некая материальная ложность (falsitas materialis). Формальная ложность свойственна лишь суждениям, которые обладают возможным бытием non esse verum. Идее же эта ложность никоим образом не присуща; ее бытие состоит лишь в том, чтобы представлять. Если нечто представляется, то бытию идеи уже отдано должное. Но идея все же может быть названа ложной, если она представляет нечто, что не таково, будто оно такое. Например, когда я имею идею тепла или холода и хочу уяснить себе их истинность или ложность — т.е. является ли бытие холода собственным бытием холода или нет, есть ли это холодовое бытие определенное бытие теплоты или наоборот, — я не могу решить, какая из этих двух идей есть собственная. Вопрос о бытии, о бытии-вне-ума, ориентирован здесь на определенное понятие бытия, но несомненно одно: эти ideae мне нечто представляют. Каждая idea как idea есть repraesentans некоторую вещь. Когда же я прихожу к выводу, что холод есть privatio тепла, и, с другой стороны, устанавливаю, что идея холода дает мне нечто реальное, тогда я должен сказать: эта идея ложна, поскольку подлинное рассмотрение бытия показывает, что холод есть некое non esse. Идея материально ложна — это означает: она есть возможный материал, который, будучи принят в суждение, становится возможной ложностью суждения.

§ 26. Различие между idea как repraesentans aliquid и ее repraesentatum; realitas objectiva и realitas formalis sive actualis

Сама идея, указывает Хайдеггер, предоставляет возможности для дальнейших различений, которые становятся решающими. Что же такое в идее затрагивается, задевается в суждении как то, что относится к чему-то вне ума (extra mentem)? Чтобы это прояснить, Декарт пользуется унаследованным из традиции различением, которое можно охарактеризовать как различие между realitas formalis и realitas objectiva. Если Декарт хочет последовательно провести свое рассмотрение, он должен, исходя из почвы самого сознания, показать бытие Бога. Он делает это таким образом, что демонстрирует: в сознании присутствует идея совершенно особого характера, обладающая особого рода realitas objectiva.

Хайдеггер подчеркивает важность этой ориентации в основном декартовском различении, касающемся многообразия cogitationes, потому что здесь уже выступило определенное понятие истинного и ложного бытия, которое имеет для него принципиальное значение. Единственным родом cogitationes, который может быть ложным, остается judicium. При этом Декарт обращает внимание на один бытийный модус cogitatio как таковой, от которого не свободно и само суждение. Именно потому, что суждение в известном отношении уравнено с идеями и волениями — а именно в том, что оно встречается в res cogitans, — оно и обладает возможностью некоего изъяна (defectus). Только поэтому и может случиться, что через non verum esse наносится ущерб специфическому бытию суждения. Все рассмотрение, таким образом, направлено на то, чтобы показать: 1) в чем конституировано бытие суждения; 2) каковы те бытийные определения, которые допускают нечто подобное defectus, причем сам этот defectus составляет ratio formalis, т.е. собственное бытие falsum.

Что же такое само суждение, пока что известно лишь негативно: это та cogitatio, в бытии которой бытийно укоренена falsitas. Декарт приходит к обсуждению falsitas и veritas с намерением не просто выставить критерий очевидности, ссылаясь на смутное сознание неодолимости его усмотрительности, но строго этот критерий доказать. Требуется показать, что бытие res cogitans, как действительное бытие, исключает всякое заблуждение. Нужно доказать не только то, что res cogitans в своем бытии сотворена Богом, но и то, что все реально встречающееся в ней, как, например, заблуждение, есть нечто такое, что не может происходить от Бога. Это и приводит Декарта к экспликации falsum. Поскольку falsum присутствует в сознании, нужно доказать, что оно не может проистекать от Бога.

Чтобы вникнуть в этот ход, необходимо коротко уяснить, каким образом Декарт с той почвы, на которой он стоит — зная лишь cogito sum — выходит за пределы сознания, т.е. может с той же очевидностью показать, что вне ума (extra mentem) нечто существует. Вопрос, следовательно, в том: где лежат точки опоры, позволяющие выйти за пределы сознания к утверждению бытия extra mentem? Мы уже слышали, что идея в своем собственном бытии сама по себе истинна и что она есть то, что мы обозначили как познание. Теоретическое схватывание бытия первично располагается в поле идеи. Как же Декарт на почве, очерченной cogito sum, приходит к полаганию некоего esse extra mentem? Чтобы сделать этот путь понятным, Декарт вводит внутри круга идей одно различие.

А именно: поскольку эти идеи суть лишь определенные модусы мышления (cogitandi quidam modi), я не усматриваю между ними никакого неравенства, и все они, по-видимому, происходят от меня одним и тем же способом. Мы можем рассматривать все идеи, любое восприятие идеи, в том аспекте, в котором все они равны; между ними нет неравенства, пока я рассматриваю их лишь как способы самого cogitare — пока я беру идею исключительно как cogitatio, как repraesentans aliquid. Каждая идея как идея есть некое esse cogitans. Но если я рассматриваю идеи в аспекте представляемого (repraesentatum), то нахожу различие: поскольку же одна идея представляет одну вещь, а другая — другую, очевидно, что они весьма различны между собой.

Тогда встает вопрос: каков же, собственно, тот момент, в отношении которого эти идеи различаются? Repraesentatum рассматривается здесь по смыслу того бытия, которым обладает само представленное: представление камня, геометрического предмета, Бога — все это суть repraesentata. Они рассматриваются в отношении их modus essendi. Этот способ бытия есть realitas objectiva. Здесь, замечает Хайдеггер, «objectiva» имеет еще изначальный смысл «пред-ставленного», «пред-поднесенного». Realitas objectiva есть бытие некоей вещи, поскольку она есть res repraesentata в идее. В отношении realitas objectiva среди идей существует diversitas. Realitas objectiva может быть у идей различной в смысле «больше» и «меньше». Сущее, которое в своем бытийном составе присутствует в представлении, может быть различным по этому составу. Декарт приводит примеры: без сомнения, те идеи, которые являют мне субстанции, суть нечто большее и, если так можно выразиться, содержат в себе больше объективной реальности, чем те, которые представляют лишь модусы или акциденции. Различие между «больше» и «меньше» показывается на примере различия между substantia и accidens, которое заимствовано из греческой философии — в той мере, в какой там установлено бытийное превосходство οὐσία над συμβεβηκός. Почва, из которой добыто само это различие, здесь уже отсутствует.