Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 14)
То, что было установлено в общем виде, теперь должно быть более точно применено к решающему шагу — возвращению к Декарту. Для экспликации собственного бытия заботы о познанном познании, ее раскрывающего-бытия, необходимо решить три задачи: 1) показать, что в исследовательской работе Декарта эта забота действительно жива; 2) что именно эта забота раскрывает сознание и как она его раскрывает; 3) что определенным бытием самой этой заботы уже предначертаны определенные бытийные черты того, что вообще может быть и бывает раскрыто этой заботой.
Первое доказательство — чисто внешнее; легко установить, что работа Декарта стоит под основным критерием clara et distincta perceptio. Однако подлинная задача — доказать, что именно эта забота раскрывает сознание и как она это делает. В этой связи Хайдеггер считает необходимым во всей полноте представить себе саму эту заботу, а затем ближе определить, что в ней обозначается титулом «истина». Забота о познании ориентирована на истину. В этой ориентации на истину познания уже становится зримой определенная идея истины. Смысл этой идеи истины нужно приблизить к себе таким образом, чтобы саму «истину» сориентировать на Dasein и спросить: в каком смысле истина вообще принадлежит к «Dasein»? Это — вопрос Августина об отношении veritas и vita. Из-за того, что исторически, начиная с греков, понятие истины формировалось, ориентируясь на определенную заботу о познании, философия оказалась втянутой в невозможную постановку вопроса. Идея истины, которая встречается нам во взаимосвязи заботы о познанном познании, должна, по замыслу Хайдеггера, обнаружить себя в ее подлинном схватывании — не как характер познания, а как основное устройство самой жизни, которое было вырвано из своей возможности определенным бытийным модусом заботы. Зачатки укоренения истины в Dasein видны в греческой философии уже в самом термине ἀλήθεια. Так, интерпретация заботы о познанном познании на пути рассмотрения Декарта с самого начала должна ориентироваться на вопрос: какое понятие истины и истинного бытия поставлено у Декарта в центр? Исходя из этого, мы ближе поймем, каково само бытие, которое схватывается как истинное. Рассмотрение, таким образом, центрируется вокруг феномена истины в двух направлениях: исходя из него, мы считываем способ озабочивания и учимся понимать тот путь, который предначертан так, что забота о познанном познании свершается способом сомнения — а сомнение есть отчетливый способ озабоченности познанием в смысле озабочивания определенной идеей истины. Учение о бытии и истинном бытии, которое в Средневековье было господствующим как аристотелевское, перешло к Декарту, так что теперь мы оказываемся отброшенными к самому началу рассмотрения. После этого рассмотрения мы будем достаточно подготовлены, чтобы эксплицировать само Dasein в этом направлении и увидеть, сколь далеко простирается самый крайний, выдвинутый сегодняшней философией жизни (Дильтеем) замысел — ввести жизнь в схватывание и в понятийность философского познания. Деструкция, носящая негативный характер — причем это отрицание, верно понятое, составляет собственную черту самого Dasein, — все же не должна характеризоваться как негативная в смысле логического отрицания. Она с самого начала берет своей темой в том, что она определяет к разработке, не слабые стороны, а собственно позитивное — позитивно увиденное из той проблематики, которую движет само истолкование. Не случайно это позитивное, не привнесенное из чуждого мнения, но и в самих явлениях подчеркнутое как позитивное, состоит в том, что — выраженно или нет — в каждой философии речь идет о самом Dasein. То, что вводится в исследование, ставится в тему со стороны его позитивного содержания. Для деструкции ведущим является иное понятие истины, нежели то, которое популярно в науке. Деструкция критична, но ее позитивность в том, что она направляется на современность как на то, в чем свершение деструкции имеет свое бытие, — так что критика исторического есть не что иное, как критика современности, причем такая, что через нее сама ситуация истолкования становится прозрачной и критически разрыхляется. Далее, из этого следует, что деструкция — не историческое рассмотрение в обычном смысле, и менее всего — в смысле «истории проблем». С самого начала историческая ориентация деструкции не есть пробегание ряда мировоззрений; напротив, деструкция есть борьба с прошлым — и притом так, что само это прошлое через собственную объективность деструкции приводится к своему собственному бытию. Объективность деструкции такова, что прошлое приводится к его собственному бытию, т.е. вводится в способность к ответному удару по современности. Лишь тогда, когда прошлое приводится в эту возможность ответного удара, вызревает его объективность, а для современности — связанность с историей. Так для деструкции становится зримым, что философское исследование вообще не может быть разложено на систематическое и историческое рассмотрение. Способ этого исследования лежит по сю сторону этого различия, он гораздо изначальнее, чем та почва, на которой совершается разделение исторического и систематического.
Глава вторая. Декарт. Как и что раскрывает забота о познанном познании.
Глава посвящена определению того,
§ 21. Определенности «истины»
Хайдеггер начинает с того, что необходимо сориентироваться в различных определенностях «истины», чтобы затем увидеть, как из полагания той или иной идеи истины проистекают определенные возможности бытия истины в самой жизни.
Первое. Истина берется как истинное (das Wahre) — как то сущее, которое в определенном способе познания раскрыто и присутствует. Истинное — это само сущее в его собственном раскрытом самобытии. Схоластическая формула гласит: verum id, quod enuntiando ostenditur. Однако уже в этом «enuntiando» предначертана дальнейшая возможность, в которой определяется смысл истины.
Второе. Испытание и изначальное обладание познанным сущим всегда свершается так, что оно идет в одном потоке с испытующим обращением к нему в речи и его обговариванием. Познанное раскрытое сущее есть то, «о-чем» говорения. Раскрытое сущее как познанное присутствует здесь и может отчетливо присутствовать как обговоренное. Обговоренное есть выговоренное — высказанное. Высказанное раскрытое сущее Хайдеггер обозначает как «предложение» (Satz) — как то, что в самом себе удерживает сущее в качестве раскрытого, поскольку оно есть выговоренное. В этой выговоренности сущего как истинного само предложение становится сообщимым; как выговоренное, оно уже присутствует в Dasein. Предложение, которое удерживает некое сущее выговоренным и раскрытым, есть истина, которая может быть сообщена, принята или оспорена, отклонена.
Третье. Эта истина, однако, может существовать и таким способом, что она как бы свободно парит, вовсе не рассматриваемая в аспекте того, что в ней выговаривается определенное сущее. Предложение может наличествовать как нечто повторяемое, с притязанием на то, чтобы вместе с ним проделывали ту истину, которая в нем высказана. Так, в публичности истина обретает способ бытия некоторой значимости (Gültigkeit), способ удостоверения которой может меняться и даже вовсе отсутствовать.
Четвертое. Сама эта значимость, которая в различных способах выговоренности пересказывается и в этом пересказывании наличествует, несет в себе — согласно своему происхождению — возможность своеобразной удостоверяемости. В той мере, в какой значимость принимается так, что удостоверяемость сама признается действительной, предложение является правильным, некоторой правильностью (Richtigkeit). В той мере, в какой в согласии со значимостью соглашаются так, что то, с чем соглашаются, само показывает себя в направлении своего истока, — значимость несет в себе своеобразную правильность в ее истоке как отчетливо присвоенную. Этот момент правильности может быть скрыт и отсутствовать, и тем не менее предложение может возвышать притязание на обязательность как на нечто, что в силу своего происхождения несет в себе требование быть принятым.
Пятое. Поскольку же обязательность предложения определяется как то, что должно быть признано, постольку предложение, как значимое, есть нечто должное. Если же это должное определяют как ценность, то истину обозначают как ценность.
Из этого перечня различных возможностей бытия того, что исходно было определено как «истинное», должно стать ясным, что истинное обладает определенными возможностями существовать в жизни. Эти различные возможности показывают нарастающее отдаление от того, что, собственно, составляет истинное: от самого сущего в «как» его раскрытости. Если начать с последнего — истины как ценности, — то здесь от изначального смысла истины не остается ничего. Ценностная философия настолько отдаляется от смысла и от истинного бытия, что путь к выявлению подлинного смысла истины оказывается окончательно прегражден. Но этот путь, который был описан, — не случайный и не сконструированный в целях деструкции. Этот путь отдаления есть путь, который проделала сама история, — путь, по которому движется истолкование сущего как истинного. Это означает, что тенденция к перечисленному многообразию интерпретации истинного заложена уже в греческой философии. Не говоря уже о том, что греки сами не приняли всерьез изначальный смысл истинного бытия, истинное с самого начала было ориентировано как определенность предложения. Эта ориентация была усилена тем, что с самого начала в развитии греческой философии теоретическое познание обладает особым значением. Отсюда дальнейшая судьба идеи истины оказывается окончательно предрешенной.