Vergessen wartet zag Gelicht.
(Забвение ждёт робко Просвет.)
Последняя строка (без римской нумерации — возможно, итог или основание) возвращает к началу стихотворения по смыслу, но не по порядку. Vergessen — забвение, которое во всём стихотворении было имплицитно присутствующим. Wartet — ждёт, но не активно, не требовательно. Zag — робко, несмело, с колебанием. Забвение не наступает; оно ждёт, и ждёт робко. Чего? Gelicht — Просвет (от lichten — просветлять, расчищать). Просвет — не яркий свет, а то, где свет может войти, где лес расступается, где тьма и свет встречаются на равных. Забвение ждёт не исчезновения, а просвета — события, в котором оно может явиться как то, что оно есть.
Структура и обратный порядок.
Стихотворение пронумеровано от IV к I — от мира к свету, от широты к томлению. Это движение не есть регресс или упадок. Напротив, автор строит стихотворение как в-хождение (Einkehr): читатель входит в мир (IV), погружается в земную конкретность (III), сталкивается с болью и её ветром (II), достигает томления света по Ничто (I) — и затем, без номера, обнаруживает, что всё это время забвение робко ждало просвета. Забвение не есть конец; оно есть то, что ждёт начала. Просвет не есть результат; он есть то, чего ждёт робкое забвение.
Хайдеггер завершает это стихотворение не как поэтическое украшение мысли, а как её необходимую форму. В отличие от аналитических выкладок предыдущих разделов, здесь мысль говорит на языке, который не может быть переведён в прозу без остатка. Римские цифры, обозначающие обратный порядок, указывают на то, что мышление не движется в линейном времени от одного к четырём, но возвращается, входит в себя, находит своё начало в конце.
Стиль как добротность.
Стиль есть добротность. Добротность есть в себя собранный и заранее очерченный рост дела.
В этом определении автор отказывается от эстетического понимания стиля как манеры, почерка или совокупности формальных приёмов. Gediegenheit — добротность, металлургический термин, означающий чистоту металла, отсутствие примесей, внутреннюю плотность. Рост (Wachstum) — не создание, не изготовление, а органическое произрастание из почвы дела (Sache). Заранее очерченный (gegrenzt) — не ограниченный извне, а получающий свою границу из самого себя, как ствол дерева, который не растёт куда попало, но имеет форму. Стиль не прилагается к делу извне; он есть способ, каким дело собирает себя и растёт.
Когда дело врастает в язык, оно достигает своей собственности, но не в средство выражения и сообщения. Это происходит повсюду только там, где нет ни дела, ни языка.
Врастание (wachst) — не перенос содержания в другую среду, а событие, в котором дело обретает язык как свою собственную стихию. Собственность (Eigentum) здесь не владение, а «своё», исконное. Средство выражения и сообщения — метафизическое понимание языка, восходящее к Аристотелю (язык как знак душевных состояний). Там, где язык понимается только как средство, нет ни дела (ибо дело не удерживается в своей событийности), ни языка (ибо язык не достигает своего существа как пра-весть мира).
Для мышления в забвении различия сообщение больше не проблема; не потому, что оно решено, а потому что оно исчезло.
Автор фиксирует решительный отказ от всей проблематики коммуникации, которая занимала центральное место в философии XX века (от Ясперса до Апеля и Хабермаса). Сообщение (Mitteilung) — не проблема, которую можно решить, улучшив каналы связи или устранив искажения. Она исчезла (verschwunden), потому что само различие между сообщающим и получающим сообщение потеряло свою значимость. Сказание собеседования принадлежит языку, а язык есть пра-весть мира — не средство, а событие. В этом событии нет «отправителя» и «получателя».
Понимает ли это тот или иной или находит неверно понятым — не касается дела.
Абсолютная индифферентность к пониманию/непониманию. Дело не терпит, чтобы его оценивали по критерию понятности. Непонимание не есть неудача; понимание не есть успех. И то и другое остаётся на поверхности, не касаясь события сказания.
Падение языка и пустота болтовни.
Всякий язык ещё падает и не покоится как каменная порода дела (не окаменение).
Язык не достигает устойчивости; он постоянно падает (fällt). Каменная порода (Gestein) — не мёртвая окаменелость, а живая твёрдость, на которую можно опереться. Но язык не становится такой породой; он всегда в движении падения. Окаменение (Versteinerung) было бы смертью языка; падение — не смерть, а его способ бытия.
Всякий язык падает в пустоту болтовни, которой вся пустота полна. Несмотря на это изобилие, они отрицают даже ничтожное ничто.
Gerede — болтовня, пустая речь, не имеющая дела. Пустота (Leere) болтовни не есть отсутствие слов; напротив, она полна слов, которые ничего не говорят. Изобилие болтовни таково, что она не оставляет места для подлинного ничто. Ничтожное ничто (nichtige Nichts) — не нигилистическое отрицание всего, а событийная пустота, которая одна только может быть местом для появления дела. Болтовня отрицает даже это ничто — не потому, что она против него, а потому что она его не знает и не нуждается в нём.
Близость и безмолвие.
В языке как собеседовании мира — приносить близость к языку. Когда язык приходит к языку, совершается чистая тишина.
Задача языка не в том, чтобы выражать мысли или описывать факты, а в том, чтобы приносить близость (Nähe) к языку. Близость здесь не есть малое расстояние; она есть событие приближения самого приближения. Язык, приходящий к языку, не есть рефлексия языка о самом себе (это было бы металингвистикой). Это есть событие, в котором язык перестаёт быть средством и становится тем, что он есть. Результат — чистая тишина (reine Stille), не как отсутствие звука, а как событийное безмолвие, в котором мир себя сказывает.
Есть ли такие, кто могли бы слышать её и почитать? Тишину, тихую как свет.
Вопрос остаётся открытым. Тишина тиха как свет — свет не издаёт звука, но делает возможным зрение. Слышать тишину — значит иметь слух не для звуков, а для того, что делает звуки возможными. Почитать (ehren) — не религиозное поклонение, а удерживание в её достоинстве.
Вынос и событие.
В мгновение, когда вынос испытан, т.е. продуман из со-бытия как охранение, он уже не может опираться на дифференцию сущего и бытия.
Austrag — вынос, разрешение, но также и спор, который выносится на суд. В метафизике вынос (дифференция между сущим и бытием) был основанием. Здесь он сам становится тем, что нуждается в основании — и находит его в со-бытии как охранении. Испытан (erfahren) — не понят теоретически, а пройден как событие. Дифференция сущего и бытия — фундаментальное различие западной метафизики от Платона до Хайдеггера-раннего. В повороте это различие перестаёт быть опорой.
Однако этот опыт уже совершается в повороте.
Поворот (Kehre) не есть будущее событие; он уже совершается. Опыт выноса не есть достижение, которое придёт после долгой работы; он уже дан в повороте.
Теперь во всём властвует загадка; повсюду мышление идёт в не-сказанном и метафизически не-сказуемом.
Rätsel — загадка, но не требующая разгадки. Это загадка, которая остаётся загадкой и в раскрытии. Не-сказанное (Ungesagte) — то, что не произнесено. Метафизически не-сказуемое — то, что не может быть высказано в терминах метафизики (сущее, бытие, причина, основание, субъект, объект).
Близость «близости» однажды-сущего; что близость сближает пред-однажды и после-однажды друг в друга и как это приближающее близит. Что эта близость властвует как широчайшее рас-своение.
Einstigen — однажды-сущее, то, чей способ быть есть «однажды», не в прошлом и не в будущем. Близость сближает пред-однажды (Voreinst) и после-однажды (Dereinst) — два модуса «однажды», которые не являются прошлым и будущим в линейном времени. Рас-своение (Enteignis) здесь названо широчайшим (weiteste) — не потому, что оно охватывает многое, а потому, что оно есть само пространство события.
Уныние и предполагание.
Временами уныние выглядит как легкомыслие. Без уныния расположение остаётся без тяжести; как могло бы предполагание без него воспарить в высоту, где ширь близости пред-полагается? Уныние не есть унылость; оно испытывает отчётливое.
Schwermut — уныние, но буквально «тяжёлое расположение». Leichtsinn — легкомыслие, буквально «лёгкое чувство». Внешне они могут быть неотличимы. Однако без тяжести (Schwergewicht) уныния расположение (Gemüt) не имеет веса, не может ни опуститься в глубину, ни подняться в высоту. Предполагание (Vermuten) нуждается в этой тяжести, чтобы воспарить — парадокс, знакомый по аэродинамике: для взлёта нужен вес. Унылость (Trübsinn) — патологическое состояние, депрессия. Уныние же есть событийная настроенность, в которой испытывается (erfährt) отчётливое (Deutliche) — не ясное и не различённое, а то, что свидетельствует о себе из собрания многозначности.
Существо расположения есть вспоминание.
Gemüt не есть просто «чувство» или «настроение». Его существо — Andenken, вспоминающее мышление, которое не оглядывается на прошлое, а возвращается к истоку, который никогда не был настоящим.
