Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 27. Путеводитель по GA 98 (страница 9)
В эпоху запустения (Verwahrlosung) голос мир-тишины (Welt-Stille) заглушён многоголосицей публичного говорения. Публичность не знает молчания; она знает лишь паузу между двумя высказываниями. Но истинное молчание — не отсутствие речи, а такое состояние языка, в котором он не нуждается в произнесении, чтобы быть действенным. Молчит не тот, кто ничего не говорит, но тот, чьё слово настолько основательно (gediegen), что оно не требует подтверждения, повторения и распространения.
Слышание (Hören) подлинной музыки различия есть одновременно прислушание (Gehören) — впринадлежание к тому, что слышится. Нельзя услышать голос бытия, оставаясь внешним наблюдателем; само слышание уже есть способ бытия, при котором человек не противопоставлен миру, но принадлежит ему. Поэтому путь к языку как мир-тишине есть путь превращения (Wandlung) самого человеческого существа: от существа, располагающего языком как инструментом, к существу, которое само расположено (gestimmt) языком.
Течение (Fluß) сказывания, изменение (Abwandlung) и распределение (Verteilung) звука, замедление (Zögern) и устремление (Vorstürmen) речи — всё это не технические параметры риторики, но способы, которыми настраивающее удерживает себя от окостенения в фиксированных значениях. Подлинное сказывание не боится пауз, не торопится к результату и не подчиняется диктату понятности. Оно следует тому невысказанному закону, который не может быть записан, но может быть только соблюдён (gewahrt).
Музыка различия — это не звучание для уха, но колебание для существа. Она не услаждает и не просвещает; она испытывает (erfährt) того, кто к ней прислушивается, на способность выдержать отсутствие твёрдых значений и остаться в чистом настраивании. Кто ищет в языке информации, правил или даже поэтических наслаждений, тот не услышит этой музыки. Её слышат только те, кто уже вступил в прислушание (Gehören) к событию (Ereignis) и готов оставить (verlassen) всякую уверенность в значении слов ради того, чтобы слово впервые стало словом — носителем не значения, но присутствия.
Таким образом, язык в своём существе есть не средство, но место (Ortschaft), где мир-тишина и музыка различия могут — или не могут — случиться. В эпоху, когда это место занято машинерией производства и публичного обмена мнениями, подлинное сказывание оказывается вытесненным в неприметное (Unscheinbare). Но именно там, в этой неприметности, оно хранит свою силу — силу, которая не действует непосредственно, но может, в повороте (Kehre) времени, вновь стать слышимой для тех, кто научился молчать.
(С. 13–14. Пункты 14–15)
14. Кто полагается на доказывание (Beweisen), тот мнит себя во владении истиной (Wahrheit). Кто требует доказательств (Beweise), тот не знает, что есть истина. Обоим остается чуждым мышление.
Большинство ожидает от философии поставки (Belieferung) того, что они мыслят, т.е. что они должны представлять (vorstellen) и расставлять вокруг себя (um sich stellen) как защиту (Schutz) своего остального мнения. Но мышление говорит только, как должно мыслить. Кто обращает на это внимание, тот уже мыслил.
В каком смысле правильный способ (Weise) мышления приводит в подлежащее мышлению (zu Denkende)? Почему этот способ отнюдь не есть лишь форма (Form) к содержанию (Inhalt)?
Способ есть здесь со-звучие (Einklang) с указанием (Wink) Бытия (Storys), внимающее прислушание (hörende Gehören) в мирствование (Welten) раз-личия (Unter-Schieds). Способ сам есть Что (Was) мыслимого (Gedachten). Форма и содержание не имеют здесь места; ибо здесь существует (west) событие (Ereignen) и нет производства (Herstellen).
Мудрость (Weisheit) — есть существующее (Wesende) такого указывания (Weisens).
Способ указывает (weist), Что обнимает (befängt). Указывание (Weisen) дает прислушаться (gehören) в различие. Объятие (Befängnis) заставляет его забыть. (23).
15. Место (Stelle) творящих (Schaffenden) и их творческого (Schöpferischen) принадлежит в область делания (Machenschaft) как округ (Bezirk) производства (Herstellens).
Скоро это существенное место (Wesensstelle) человека будет опустошено или осаждено и вытоптано чистыми делателями (Machern). — Они суть функционеры (Funktionäre) масс (Massen), которые они заковывают в цепи (in Ketten legen).
Местность (Ortschaft) смертных (Sterblichen) событийствована (ereignet) из раз-личия (Unter-Schied). Эту местность заселяют сначала пастыри (Hirten). Их передовой дозор (Vorhut) — сказывающие (Sagenden). Среди них пред-варительно (zuvor) готовят мыслящие (Denkenden) разговор (Ge-sprach) мира. Они готовят его, указывая в несказанное (Ungesprochene) языка. Но язык здесь испытан как мир-тишина (Welt-Stille).
Кто стал домашним (heimisch) в мир-тишине, знает кое-что о значимости (Tragweite) мышления.
Мудрость (Weisheit), которая скрывается в устойчивости местности (Ständigkeit der Ortschaft) (
(С. 14–15. Пункты 15–16)
Чистое описание (reine Beschreibung) есть то, которое знает свое существо; а именно, что оно нуждается в мировоззрении (Weltausblickes). Голое описание (bloße Beschreiben) мнит, что может обойтись без него.
Как может сказывание (Sage) мышления ввести в игру музыку раз-личия (Musik des Unter-Schiedes)?
Как может настраивающее (Stimmende) сказанного (Gesagten) быть сохранено (gewahrt), как оно может быть приведено к звучанию и как быть услышанным?
Разве речь (Rede) не настраивает более непосредственно? Конечно, но одновременно более мимолетно.
Письмо (Schrift) более постоянно, но одновременно более сокрыто (verschlossener). Ср. 13.
Но как же сказывание (Sage)?
16. В каком смысле мыслящий никогда не должен говорить другому о том, что неотступно его касается?
Говорящее письмо (sprechende Schrift) есть нечто иное, чем написанная речь (geschriebene Rede).
Надпись (Inschrift) мира — вписанное (eingeschriebene), вложенное (eingefaltete) сказывание в разговор мира. Ср. V.H. I, 17.
(С. 16. Пункт 17)
17. Присутствие (Da-sein) — ; в этом фундаментально-онтологически мыслимом слове именуется местное (Orthaftes) и временное (Zeithaftes) — но место есть местность (Ortschaft) экстатического временного-существа (ekstatischen Zeit-Wesens); «-sein» же принадлежит к Бытию (Seyt) и не означает присутствие (Anwesen) присутствующего (Anwesenden). Присутствие (Da-sein) есть имя пред-игры (Vorspiels) мира, поскольку существо человека одновременно испытывается как обитающее (wohnendes). Ср. V.H. I, 39 сл. Мышление Ницше покоится на основопытном (Grunderfahrung) всей метафизики, что бытие (Sein) есть постоянная устойчивость (ständige Beständigkeit). Поскольку он пытается спасти (retten) таковое в становлении (Werden), т.е. поскольку он должен мыслить волю в таком существе, его мышление метафизично. Размышление (Besinnung) об истине (непотаенности) самого бытия как постоянной устойчивости остается настолько же забытым, как и всегда. Между мышлением Ницше и вопросом, вопрошаемым в «Бытии и времени» (Sein und Zeit), о истине бытия зияет пропасть (Abgrund), которая одновременно открывается против определения человеческого существа как
(С. 16–17. Пункт 18-20).
18. О недостоверности написанного и существе единственного
Написанное (Geschriebene) сегодняшних недостоверно (unglaubwürdig); не только потому, что остаётся бессущностным (wesenlos), но потому, что оно способно всё выразить и представить самым ловким образом. Бессущностность здесь — не отсутствие содержания, но утрата той почвенности (Bodenständigkeit), которая одна лишь позволяет слову быть носителем истины. Ловкость (Gewandtheit) выражения, его способность приспособиться к любой ситуации и любой аудитории, оказывается симптомом глубочайшей пустоты: тому, кто умеет сказать всё, собственно нечего сказать. Нигде не видно следа борьбы (Kampfes) между мыслимым (Gedachtem) и сказыванием (Sage). Борьба — не случайный разлад, но сущностное напряжение: мыслимое всегда превышает возможность его высказывания; подлинное сказывание есть не гладкое выражение, но попытка удержать это напряжение. Там, где оно исчезает, мысль вырождается в информацию. Но, возможно, рутина (Routine) может поставить и это, когда потребуется. Рутина способна имитировать всё, включая борьбу; но имитация борьбы есть её окончательное отрицание.
Бестиальность (Bestialität), которая в публичном осуждении (Aburteilen) каждого пути мышления становится широкой, превосходит все остальные её вырождения (Abartungen). Бестиальность здесь — не грубость как психологическое качество, но способ суждения, при котором мысль оценивается исключительно по её пригодности для публичного потребления. Осуждение не требует понимания; достаточно указать на неясность, непрактичность или несовременность. Весь мир судачит (schwätzt) о чутье (Gespür) — для чего? Чутьё (Gespür) — это способность ориентироваться в мнениях, не имея собственного отношения к делу; оно есть эрзац мышления.
Нет ничего единственного (Einzigartiges); ибо единственное (Einzige) имеет своё существо (Wesen) в том, что оно не есть вид (Art) и само никогда не может быть видом. Единственное не подводится под общее понятие; его нельзя классифицировать, описать через родовые признаки или воспроизвести по образцу. Поэтому также пребывание (Bleiben) единственного есть единственным образом (von einziger Weise). Оно не длится (dauert nicht fort) во времени как процесс. Оно внезапно (jäh) гибнет. Оно возникает (kommt hervor) во внезапностях (Jähen). Внезапность (Jähe) — это не случайность, но способ бытия, при котором единственное не выводимо из предшествующего и не продолжается в последующем. Оно есть как вспышка, которая не может быть продлена, но может повториться — опять же внезапно.