Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16 (страница 7)
Определение Аристотеля и его следствия:
Аристотель определяет философию как ἐπιστήμη τις, вид осведомленности, умелости (Zuständigkeit), которая может θεωρεῖν — всматриваться в то, на что она смотрит, и удерживать это в поле зрения. Это ἐπιστήμη θεωρητική «первых начал и причин» (πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν). Уже два с половиной тысячелетия спустя пора задуматься, какое отношение Бытие сущего имеет к подобным понятиям как «основание» и «причина». Но пока важно другое: это определение говорит нам, что такое философия. Она есть определенного рода состоятельность, способность брать сущее в поле зрения с точки зрения того, что́ оно есть как сущее. Таким образом, Аристотель уже дал ответ. Но наш разговор не становится от этого излишним. Хотя философия после него многократно менялась в представлениях о своей сущности, эти трансформации являются залогом родства (Verwandtschaft) в том же самом (im Selben). Аристотелевское определение не абсолютно, но является лишь определенным истолкованием, равно как и завершением и свободным следствием раннего мышления.
Однако простое историческое сравнение всех дефиниций философии для выведения общей формулы приведет лишь к пустой абстракции и никогда не даст подлинного ответа. Ответ может быть только философствующим, то есть таким, который сам, в качестве ответа, философствует. Это происходит, когда мы вступаем в разговор с философами, проговаривая с ними то, о чем они говорят. Это говорение — λέγειν как διαλέγεσθαι, диалог. Если философы затронуты (angesprochen) Бытием сущего, чтобы говорить о нем, то и наш разговор должен быть затронут тем же. Наше говорение должно соответствовать (ent-sprechen) тому, чем затронуты они. Если это соответствие удается, мы по-настоящему отвечаем (antworten). Немецкое «antworten» этимологически означает ent-sprechen. Таким образом, ответ — это не реплика-утверждение (réponse), а со-ответствие (correspondance). И на вопрос «Что такое философия?» мы отвечаем, соответствуя тому, к чему философия находится в пути, а именно — Бытию сущего. Это значит, слышать то, что она (как гречески понятое φιλοσοφία) уже сказала нам. Мы достигаем такого ответа не через исторические выкладки, а через разговор с тем, что передалось нам как Бытие сущего. Этот путь — не разрыв с историей, а ее освоение и преображение, то есть «деструкция» в смысле «Бытия и времени»: не разрушение, а расчистка, открывающая слух для зова традиции.
Настроенность (Gestimmtheit) как основание:
Мы всегда и везде уже находимся в соответствии с Бытием сущего, но редко обращаем внимание на его зов. Лишь когда данное соответствие особым образом принимается и развертывается, оно становится философией в собственном смысле. Такое со-ответствие всегда настроено (gestimmt), находится в определенной расположенности (Gestimmtheit). И лишь на основе этой настроенности слово обретает свою точность (Präzision) и определенность. Указанная мысль не нова. Платон в «Теэтете» говорит, что начало философии — удивление (θαυμάζειν), которое есть πάθος. Это πάθος, переводимое автором как «настроение» (Stimmung) в смысле настроенности и определенности (Ge-stimmtheit und Be-stimmtheit), есть то, что проносит и пронизывает собой всю философию (ἀρχή). В удивлении мы замираем перед сущим — перед тем, что оно есть, и что оно таково. Это не просто отступление, но одновременная захваченность и прикованность к тому, от чего отступаешь. В этой расположенности Бытие сущего открывается.
Подобным же образом и в Новое время иная настроенность определяет мышление. Для Декарта сомнение становится тем настроением, в котором вибрирует настроенность на ens certum, на достоверно сущее. Certitudo превращается в фиксацию сущего, проистекающую из несомненности cogito sum. Это приводит к полаганию ego как исключительного subjectum, а сущность человека впервые входит в сферу субъективности в смысле эгоистичности (Egoität). Настроение сомнения есть позитивная установка на достоверность, которая отныне становится мерилом истины. Эта настроенность уверенности в абсолютной достоверности знания есть πάθος и ἀρχή новоевропейской философии. Вопрос о том, какая основная настроенность правит современным мышлением, остается открытым; мы наблюдаем лишь разнородные настроения: сомнение и отчаяние, слепую одержимость непроверенными принципами, страх и надежду. Даже холодный расчет и прозаичная трезвость планирования суть признаки определенной настроенности, а разум, свободный от аффектов, настроен на доверие к логико-математической очевидности своих принципов.
Философия, язык и поэзия:
Философия есть особым образом принятое и развертывающееся соответствие, которое со-настраивается на голос Бытия сущего. Это со-ответствие есть говорение (Sprechen), стоящее на службе у языка. Вопреки расхожему представлению о языке как инструменте выражения, именно мышление как соответствие стоит на службе у языка. Сегодняшнее понимание языка крайне далеко от греческого опыта его как Λόγος. Мы не можем ни вернуться к последнему, ни просто перенять его, но должны вступить с ним в разговор, ибо без достаточного осмысления языка мы никогда по-настоящему не узнаем, что есть философия. Более того, поскольку поэзия совершенно иным, исключительным образом служит языку, разговор о философии с необходимостью подводит к обсуждению соотношения мышления и поэзии: между ними царит скрытое родство (оба служат языку), но и глубочайшая пропасть (они «живут на раздельнейших горах»).
2. «Идентичность и различие» (1957).
Предисловие автора (1957):
Указывается, что доклад «Положение об идентичности» задает рамочную перспективу, вглядываясь вперед, в область, из которой сказано то, что обсуждается в докладе «Вещь», и назад, в область сущностного происхождения метафизики, чье строение определено различием (Differenz). Взаимопринадлежность идентичности и различия показана как то, что должно быть помыслено. Читателю предлагается самому найти, в какой мере различие проистекает из сущности идентичности, вслушиваясь в созвучие, царящее между Событием (Ereignis) и Из-носом (Austrag). В этой области ничего нельзя доказать, но многое можно указать.
А) «Положение об идентичности» (1957):
Критика традиционной формулы:
Путь начинается с критики ходячей формулы A = A, которая говорит о равенстве двух, тогда как идентичность требует лишь одного. Платон в «Софисте» утверждает: каждое из двух (например, покой и движение) есть иное для другого, но само для себя — то же самое (αὑτὸ δ’ ἑαυτῷ ταύτόν). Дательный падеж (ἑαυτῷ) здесь ключевой: каждое есть то же самое для самого себя и с самим собой. Таким образом, более точная формула «А есть А» говорит не просто о том, что каждое А само по себе то же самое, но что с самим собой каждое А есть то же самое. В этой самотождественности (Selbigkeit) заключено отношение «с», то есть опосредование (Vermittelung), связь, синтез: единение в единство. Поэтому идентичность на протяжении истории западного мышления выступает в характере единства, но не пустого и безотносительного, а содержащего в себе отношение.
Спекулятивному идеализму потребовалось более двух тысяч лет, чтобы предоставить «приют» (Unterkunft) этому синтетическому существу идентичности. Однако даже формулировка «А есть А» выявляет лишь абстрактную идентичность, не говоря непосредственно о том, что́ она есть. Как же получить об этом сведения? Нужно вслушаться в основной тон положения. В его «есть» говорит то, как всякое сущее есть: оно само с самим собой то же самое. Положение об идентичности говорит о Бытии сущего. Как закон мышления оно имеет силу лишь постольку, поскольку является законом Бытия: каждому сущему как таковому принадлежит идентичность, единство с самим собой. Она образует основную черту в Бытии сущего, и мы постоянно затронуты ее притязанием (Anspruch). Без него наука не могла бы существовать, ибо ей заранее гарантирована самотождественность (Selbigkeit) ее предмета. Но эта гарантия не приносит наукам ощутимой пользы; их успех покоится на чем-то бесполезном.
Парменид и изначальная Идентичность:
Там, где Бытие сущего впервые в западном мышлении выговаривается — у Парменида, — τὸ αὐτό, Идентичное, говорит в почти чрезмерном смысле: «τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι» — «Ибо то же самое есть внимать (мыслить) и быть». Здесь разное, мышление и Бытие, мыслятся как то же самое (das Selbe). Это значит нечто совершенно иное, чем известное метафизическое учение о том, что идентичность есть черта, принадлежащая Бытию. Парменид говорит: Бытие принадлежит (gehört) — с мышлением — в некоторую Идентичность. Оно определено из нее как ее черта. Позднейшая же метафизика представляет Идентичность как черту в Бытии. Следовательно, из этой позднейшей метафизической Идентичности нельзя определять ту, что названа Парменидом. Она происходит из более далекого истока. Ключевое слово Парменида, τὸ αὐτό, остается темным, и мы должны принять эту темноту, но также и принять намек, данный самим изречением.
Взаимопринадлежность (Zusammengehören) и Событие (Ereignis):
Мы поспешно истолковали идентичность как взаимопринадлежность (Zusammengehörigkeit). Но если мыслить «принадлежность-друг-другу» привычным образом, то смысл «принадлежности» определяется из «друг-друга» (Zusammen), из его единства. Тогда «принадлежать» значит быть встроенным в порядок системы. Однако возможно мыслить Zusammengehören иначе: где Zusammen определяется из Gehören. Что значит тогда «принадлежать»? Ключ к ответу ближе, чем кажется. Если понимать мышление как отличительную черту человека, то речь идет о взаимопринадлежности его и Бытия. Пытаясь помыслить это, мы не должны представлять все как простое соположение двух данностей.