Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16 (страница 19)

Wenn in tiefer Winternacht ein wilder Schneesturm mit seinen Stößen um die Hütte rast und alles verhängt und verhüllt, dann ist die hohe Zeit der Philosophie. Ihr Fragen muß dann einfach und wesentlich werden. Die Durcharbeitung jedes Gedankens kann nicht anders denn hart und scharf sein. Die Mühe der sprachlichen Prägung ist wie der Widerstand der ragenden Tannen gegen den Sturm.

(Когда глубокой зимней ночью дикая снежная буря своими порывами беснуется вокруг хижины и всё завешивает и закутывает, тогда наступает высокое время философии. Её вопрошание должно тогда стать простым и сущностным. Проработка каждой мысли не может быть иной, чем жесткой и острой. Усилие языковой чеканки подобно сопротивлению вздымающихся елей против бури.)

Здесь физическое сопротивление ландшафта становится прямым образом и со-определяющим условием самого акта мышления. Мысль куется в преодолении сопротивления, и форма этого сопротивления задает ей одновременно и жесткость, и остроту.

2. Единство философской и крестьянской работы.

От описания собственного труда Хайдеггер переходит к решительному утверждению о его сущностном единстве с трудом крестьян.

Und die philosophische Arbeit verläuft nicht als abseitige Beschäftigung eines Sonderlings. Sie gehört mitten hinein in die Arbeit der Bauern.

(И философская работа протекает не как стороннее занятие чудака. Она принадлежит к самой сердцевине труда крестьян.)

За этим следует ряд образов, которые призваны не просто сравнить, но онтологически уравнять эти виды труда:

Wenn der Jungbauer den schweren Hörnerschlitten den Hang hinaufschleppt und ihn alsbald mit Buchenscheiten hoch beladen in gefährlicher Abfahrt seinem Hof zulenkt, wenn der Hirt langsam- versonnenen Schrittes sein Vieh den Hang hinauftreibt, wenn der Bauer in seiner Stube die unzähligen Schindeln für sein Dach werkgerecht herrichtet, dann ist meine Arbeit von derselben Art.

(Когда молодой крестьянин тащит тяжелые рогатые сани вверх по склону и тут же, высоко нагрузив их буковыми поленьями, в опасном спуске направляет к своему двору, когда пастух медленным, задумчивым шагом гонит свой скот вверх по склону, когда крестьянин в своей горнице по-ремесленному пригоняет бесчисленные пластины для своей крыши, — тогда моя работа того же самого рода.)

Это не метафора и не романтическое сближение. Хайдеггер настаивает на тождестве самого способа бытия этих трудов: они все укоренены в «непосредственной принадлежности к крестьянам» (die unmittelbare Zugehörigkeit zu den Bauern). Источник этой принадлежности — «многовековая, ничем не заменимая алеманско-швабская почвенность» (einer jahrhundertelangen, durch nichts ersetzbaren alemannisch- schwäbischen Bodenständigkeit). Эта фраза выступает против городского взгляда на деревню как на материал для этнографических штудий или источник «вдохновения»:

Der Städter meint, er ginge »unter das Volk«, sobald er sich mit einem Bauern zu einem langen Gespräch herabläßt.

(Горожанин полагает, что он идет «в народ», как только снисходит до долгого разговора с крестьянином.)

В противоположность этому, общение в хижине происходит преимущественно в молчании:

Wenn ich zur Zeit der Arbeitspause abends mit den Bauern auf der Ofenbank sitze oder am Tisch im Herrgottswinkel, dann reden wir meist gar nicht. Wir rauchen schweigend unsere Pfeifen. Zwischendurch vielleicht fällt ein Wort...

(Когда во время рабочей паузы я вечером сижу с крестьянами на лавке у печи или за столом в красном углу, мы в основном совсем не разговариваем. Мы молча курим наши трубки. Разве что порой между делом обронят слово...)

Это молчание — не признак отчуждения, а свидетельство более глубокого, дорефлексивного понимания, которое не нуждается в словах. Приводятся примеры этих редких слов — «что работа в лесу теперь подходит к концу, что прошлой ночью куница вломилась в курятник, что завтра, наверное, отелится одна корова, что дядюшку-крестьянина хватил удар, что погода скоро "переменится"». Это мир простых, но подлинных событий, которые не требуют комментария.

3. Allein и Einsam: фундаментальное различие.

Здесь Хайдеггер вводит центральное для этого текста онтологическое различие:

Die Städter wundern sich oft über das lange, eintönige Alleinsein unter den Bauern zwischen den Bergen. Doch es ist kein Alleinsein, wohl aber Einsamkeit.

(Горожане часто удивляются долгому, монотонному пребыванию в одиночестве среди крестьян между гор. Но это не одиночество-уединенность, а, пожалуй, одиночество-уединение.)

Перевод здесь неизбежно теряет различие, поэтому Хайдеггер поясняет его. Alleinsein (в английском переводе — «being alone») доступно и горожанину: «В больших городах человеку с легкостью удается быть настолько уединенным, как едва ли где-либо еще». Но Einsamkeit (в переводе — «solitude») — это нечто иное.

Aber er kann dort nie einsam sein. Denn die Einsamkeit hat die ureigene Macht, daß sie uns nicht vereinzelt, sondern das ganze Dasein loswirft in die weite Nähe des Wesens aller Dinge.

(Но там он никогда не может быть по-настоящему одинок. Ибо одиночество-уединение обладает той самобытной властью, что оно не изолирует нас [nicht vereinzelt], а выбрасывает всё наше бытие-здесь [Dasein] в широкую близь сущности всех вещей.)

Это ключевая фраза. Einsamkeit — не изоляция и не отъединенность, а, напротив, экзистенциальное состояние предельной открытости. Оно «выбрасывает» (loswirft) человеческое существование из привычных связей и помещает его в «широкую близь» (weite Nähe) — парадоксальное сочетание, указывающее на то, что сущность вещей не удалена от нас, но требует особого, расширенного и опустошенного от суеты пространства, чтобы к ней приблизиться. Это и есть та «близь», которая открывается только в уединении среди гор.

4. Памятование (Gedenken) против репортажа.

Затем Хайдеггер противопоставляет два модуса памяти и публичности. Внешний, городской успех описывается с горькой иронией:

Man kann draußen im Handumdrehen durch Zeitungen und Zeitschriften eine »Berühmtheit« werden. Das ist immer noch der sicherste Weg, auf dem das eigenste Wollen der Mißdeutung verfällt und gründlich und rasch in Vergessenheit gerät.

(Снаружи, в большом мире, в мгновение ока можно стать «знаменитостью» через газеты и журналы. Это всё еще самый верный путь, на котором самое собственное воление подпадает лжетолкованию и основательно и быстро предается забвению.)

Этому противопоставляется крестьянское памятование (Gedenken), которое «обладает простой, верной и неотступной преданностью». В качестве иллюстрации Хайдеггер приводит историю старой крестьянки, которая умерла в возрасте 83 лет. Она часто беседовала с ним, «выуживая старые деревенские истории» и храня в своей речи те слова и поговорки, которые уже стали непонятны молодежи и оказались утрачены для живого языка. Эта деталь не случайна: крестьянка выступает здесь как хранительница самого языка, который, подобно ландшафту, является резервуаром бытийной памяти.

Noch im vergangenen Jahr kam diese Bäuerin – als ich wochenlang allein auf der Hütte lebte – öfters mit ihren 83 Jahren zu mir den Steilhang heraufgestiegen. Sie wollte da, wie sie sagte, jeweils nachsehen, ob ich noch da wäre oder ob mich nicht »Einer« unversehens gestohlen hätte. Die Nacht ihres Sterbens verbrachte sie im Gespräch mit ihren Angehörigen. Noch anderthalb Stunden vor dem Ende hat sie ihnen einen Gruß an den »Herrn Professor« aufgetragen.

(Ещё в прошлом году эта крестьянка — когда я неделями жил один в хижине — часто в свои 83 года поднималась ко мне по крутому склону. Она хотела, как говорила, каждый раз проверить, здесь ли я ещё, или не украл ли меня «Некто» невзначай. Ночь своего умирания она провела в разговоре со своими близкими. Ещё за полтора часа до конца она передала им привет для «господина профессора».)

Его итог этой истории — прямой выпад против современной медийной культуры: «Такое памятование стоит несравненно больше, чем самая ловкая "репортажа" какого-нибудь мирового листка о моей якобы философии» (Solches Gedenken gilt unvergleichlich mehr als die geschickteste »Reportage« eines Weltblattes über meine angebliche Philosophie).

За этим следует резкая отповедь ложному интересу городских кругов к крестьянскому миру:

Die städtische Welt kommt in die Gefahr, einem verderblichen Irrglauben anheimzufallen. Eine sehr laute und sehr betriebsame und sehr geschmäckerische Aufdringlichkeit scheint sich oft um die Welt des Bauern und sein Dasein zu kümmern. Man verleugnet aber so gerade das, was jetzt allein nottut: Abstand halten von dem bäuerlichen Dasein, es mehr denn je seinem eigenen Gesetz überlassen; Hände weg – um es nicht hinauszuzerren in ein verlogenes Gerede der Literaten über Volkstum und Bodenständigkeit.

(Городской мир впадает в опасность поддаться пагубному суеверию. Весьма громкая и весьма деловитая и весьма снобистская назойливость часто как будто заботится о мире крестьянина и его существовании. Но тем самым отрицается как раз то, что сейчас одно только и нужно: держать дистанцию от крестьянского существования, больше чем когда-либо предоставить его своему собственному закону; руки прочь — чтобы не выволакивать его в лживую болтовню литераторов о народности и почвенности.)