Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16 (страница 21)

Так мышление в своей сути оказывается Gelassenheit zur Gegend — «готовностью к местности». Позже в диалоге это же состояние будет названо «благодарением» (Danken), которое благодарит не за что-то, а лишь за то, «что оно может благодарить».

7. Из опыта мышления (1947).

Текст, давший название всему тому. Это серия поэтико-философских афоризмов и записей, своего рода стенограмма мышления, стремящегося осуществить ту самую «готовность», о которой шла речь в предыдущем тексте. Мысль здесь не доказывается, а показывается в её свершении.

Ключевые высказывания этого текста таковы:

«Для богов мы приходим слишком поздно и слишком рано для События. Начавшаяся поэма которого — человек». Человек — это не готовое определение, а рискованная попытка быть, «поэма», которая только-только начала разворачиваться.

«Мышление есть самоограничение одной мыслью, которая однажды встанет как звезда на небе мира». Подлинная мысль — это не множество сведений, а сосредоточение на Едином, на том, что одно только и имеет вес.

«Мы никогда не приходим к мыслям. Они приходят к нам». Мысль — это не продукт нашего труда, не то, что мы производим. Она есть то, что посещает нас в час, подходящий для разговора.

«Кто велико мыслит, тот велико и заблуждается». (В примечании к своему экземпляру Хайдеггер уточнил: «не в личном смысле, но в соотнесении с заблуждением (Irrnis), царящим в сущности истины, куда всякое мышление, следующее зову, ввергнуто»). Заблуждение — это не просто ошибка, но судьба мысли, рискнувшей приблизиться к Событию.

Три опасности грозят мышлению. «Благая и потому целительная опасность — это соседство поющего поэта. Злая и потому острейшая опасность — это само мышление. Оно должно мыслить против себя самого, что редко ему удается. Дурная и потому путаная опасность — это философствование». Философствование как пустая школьная техника — враг живой мысли.

«Сказ мышления был бы лишь тогда умиротворен в своей сущности, когда он стал бы не в силах (unvermögend) сказать то, что должно остаться невысказанным». Высшая задача мышления — подвести к молчанию, к границе, за которой слово уже бессильно, но именно этим бессилием и указует на саму вещь.

8. Проселочная дорога (Der Feldweg, 1949).

Одно из самых известных «малых» произведений Хайдеггера. Это философская медитация, описывающая прогулку, но в действительности это манифест медленного мышления. Дорога бежит от ворот замкового сада, окаймленная старыми липами, и ведет в леса и поля.

Хайдеггер вспоминает, как юношей пытался разбирать писания великих мыслителей на скамейке под дубом у дороги. «Когда загадки теснили друг друга и не было выхода, — пишет он, — помогала проселочная дорога. Ибо она безмолвно направляет стопу извилистым путем через ширь скудной земли». Помощь дороги не в том, что она дает ответы, а в том, что само движение по ней, ее «извилистость», настраивает мысль на иной лад.

Центральный образ здесь — дуб. Он говорит о том, что «расти — значит: открываться широте небес и одновременно врастать корнями во тьму земли». Всё добротное (Gediegene) произрастает лишь тогда, когда человек равно исполняет и то, и другое: готов принять зов высочайшего неба и одновременно укрыт под защитой несущей земли. Это противопоставление укорененности (Bodenständigkeit) и технической беспочвенности — ключевая тема позднего Хайдеггера.

Завершается текст размышлением о «призыве» дороги (Zuspruch). Этот призыв рождает чувство, любящее свободу, и даже печаль перепрыгивает в «последнюю веселость» (Heiterkeit). Эта веселость названа старым словом das Kuinzige (от алеманнского диалекта, означающим «мужественная, знающая радость»). Призыв дороги делает человека «дома» в долгой череде предков, в его «истоке». «Всё говорит отказ в то же самое. Отказ не отбирает. Отказ даёт. Он даёт неисчерпаемую силу простого».

Часть III: Язык, Родина и Искусство (1950-е – 1970-е).

9. К одному стиху Мёрике (1951).

Этот текст представляет собой не статью, а переписку между Мартином Хайдеггером и известным литературоведом Эмилем Штайгером. Предметом спора становится одна-единственная строка — финал стихотворения Эдуарда Мёрике «Auf eine Lampe» («На лампу», 1846):

Was aber schön ist, selig scheint es in ihm selbst.

(Что же прекрасно, то блаженно сияет/кажется в себе самом.)

Вокруг глагола «scheint» и разворачивается столкновение двух принципиально разных подходов к поэтическому слову: психолого-биографического, воплощенного Штайгером, и онтологического, который отстаивает Хайдеггер. Ход спора можно реконструировать в несколько этапов: исходная интерпретация Штайгера, первый ответ Хайдеггера с опорой на Гегеля, возражение Штайгера с историко-литературными аргументами, итоговое развернутое обоснование Хайдеггера и заключительное примиряющее письмо Штайгера.

1. Исходная позиция Штайгера: «scheint» как videtur.

Осенью 1950 года Штайгер читает в Амстердаме и Фрайбурге доклад «Искусство интерпретации». В качестве примера он выбирает стихотворение Мёрике и предлагает его истолкование, которое вращается вокруг исторического положения поэта как «эпигона», наследника ушедшей классической эпохи Гёте. Штайгер пишет:

Er sieht die Lampe nicht so als Kunstwerk, wie sie Goethe sehen würde, nämlich in brüderlicher Verehrung, als organisches Gebilde... Er fühlt sich jedenfalls nicht damit eins, so wenig wie noch mit seiner Kindheit, an die vielleicht die Kinderschar eine wehmutvolle Erinnerung weckt. Halb nah, halb fern, halb Lust, halb Klage...

(Он видит лампу не так, как произведение искусства, как ее увидел бы Гёте, а именно в братском почитании, как органическое образование... Во всяком случае, он не чувствует себя единым с ней, так же мало, как и со своим детством, о котором, возможно, напоминает ему вереница детей. Наполовину близко, наполовину далеко, наполовину радость, наполовину жалоба...)

В рамках этой интерпретации решающий смысл последней строки определяется через неуверенность поэта. Штайгер противопоставляет Гёте, который во втором «Фаусте» говорит: «Die Schöne bleibt sich selber selig» («Прекрасное пребывает само в себе блаженным»), и Мёрике:

Mörike geht nicht so weit. Er traut sich nicht mehr ganz zu, zu wissen, wie es der Schöne zumute ist. Was aber schön ist, selig scheint es... ist alles, was er zu sagen wagt.

(Мёрике не заходит так далеко. Он уже не вполне отваживается знать, каково на душе у прекрасного. «Что же прекрасно, то, кажется, блаженно...» — вот и всё, что он осмеливается сказать.)

Более того, Штайгер усматривает в местоимении «es... in ihm selbst» особое «рафинированное» дистанцирование. Если бы поэт сказал «in sich selbst», он еще слишком сильно переносил бы себя в лампу. Форма «in ihm selbst» (в нем самом) — это, по Штайгеру, способ «полностью отодвинуть» прекрасное от себя. Итак, ключевые элементы его позиции: scheint = videtur (кажется); поэт выражает не знание о прекрасном, а лишь предположение; в этом предположении звучит меланхолия эпигона, утратившего уверенность классической эпохи.

Уже во время доклада эта интерпретация вызывает возражения. Герман Майер в Амстердаме и Вальтер Рем с Хуго Фридрихом во Фрайбурге сомневаются, указывая, что scheint может означать lucet. Но в итоге все они, по свидетельству Штайгера, «с убеждением» принимают толкование videtur. Фридрих, правда, добавляет, что в швабском диалекте форма «ihm» до сих пор употребительна как возвратное местоимение, и это подтверждается словарем братьев Гримм.

2. Первое письмо Хайдеггера: онтологический аргумент.

Хайдеггер, присутствовавший на докладе, «решительно» принимает сторону значения lucet. В первом письме к Штайгеру он разворачивает свою аргументацию в несколько шагов.

А) Гегелевский контекст. Хайдеггер сразу же вводит философскую рамку:

Die zwei Zeilen sprechen in nuce Hegels Ästhetik aus. Die Lampe, das Leuchtende, ist als ein Kunstgebild echter Art das Symbol des Kunstwerkes als solchen – in Hegels Sprache »des Ideals«. Die Lampe, das Kunstgebild (o schöne Lampe), bringt in eines zusammen: das sinnliche Scheinen und das Scheinen der Idee als Wesen des Kunstwerkes.

(Эти две строки in nuce высказывают гегелевскую эстетику. Лампа, светящееся, есть, как художественное создание подлинного рода, символ произведения искусства как такового — на языке Гегеля, «идеала». Лампа, художественное создание (о прекрасная лампа), сводит воедино: чувственное сияние и сияние идеи как сущности произведения искусства.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.