Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16 (страница 16)
Хайдеггер предлагает вместо этого вглядеться в то, что уже всегда присутствует в говорении, и перечислить эти структурные моменты. В говорении есть: говорящие, присутствующие при том, с чем и к чему они говорят; само говоримое (Gesprochene), которое многообразно (высказанное, сбереженное, предпосланное как судьба); и неговоримое (Ungesprochene), которое может быть еще-не-сказанным или тем, что должно остаться несказанным. Все это многообразие элементов и отношений указывает на некое единящее начало, которое Хайдеггер называет «очертанием» (Aufriß) языкового существа. Очертание — это совокупность черт того чертежа, который пронизывает и сочленяет свободное пространство языка. Это «снаряжение некоего показывания».
Ключевым здесь является различие между «говорением» (Sprechen) как акустически-артикуляционной деятельностью и «сказанием» (Sagen) как показыванием. «Сказать» (sagan) этимологически значит «показать, дать явиться». Человек может много говорить и ничего не «сказать», и наоборот — в молчании можно «сказать» очень много. Говорение в своей сути есть слушание. Мы говорим не просто посредством языка, а из языка, потому что всегда уже слышали его. Мы слышим, что говорит сам язык, и наша речь — это «вслед-говорение» (Nachsagen) услышанному сказанию языка.
То, что мы так слышим и вслед-говорим, есть «Сказание» (die Sage) в смысле «показа» (die Zeige). Сказание — это не просто результат нашей деятельности, но то, что правит и строит просвет, в котором все может явиться и скрыться. Это Сказание не есть нечто отдельное от нас, к чему нужно перекидывать мост. Оно — «поток тишины», который сам образует свои берега — с одной стороны, само событие показывания, с другой — наше вслед-говорение.
Что же заставляет само сказание показывать? Что есть движущее начало в этом показе? Хайдеггер называет его «событием» (Ereignis), понимаемым как «присвоение» (Eignen). Событие — это то, что приводит все присутствующее и отсутствующее к его собственному, дает ему длиться и покоиться в нем. Это не причина, не основание и не происшествие, а само дарующее начало. Это «самое неприметное из всего неприметного, самое простое из простого, самое близкое из близкого и самое далекое из далекого», то, в чем мы, смертные, всю жизнь пребываем.
Событие, присваивая, впервые «зануждает» (braucht) человека, делает его тем, кто может слышать Сказание и, отвечая ему, переводить беззвучное в звучание слова. Путь к языку в его изначальном смысле — это не путь нашего к нему приближения, а путь, который само языковое существо прокладывает как «движение» (Be-wëgung) Сказания к говорению. Это движение и есть та «освобождающая связь» (entbindende Band), которая связывает, свершая событие.
В этом контексте получает свое объяснение и формула Новалиса. Язык — это монолог. Это значит: только сам язык говорит по-настоящему. И он говорит «одиноко». Но одиночество — это не изолированность, а высшая форма связанности, принадлежности к чему-то общему. Язык как сказание одинок потому, что он всецело принадлежит событию и ничему больше. Он «печется только о себе» — то есть его забота состоит в том, чтобы, показывая, дать всему быть самим собой, а не в том, чтобы быть инструментом для человеческих целей.
Современная техническая эпоха с ее «по-ставом» (Ge-Stell) также есть способ свершения события, но такой, который скрывает само событие, выставляя все сущее как состоящее-в-наличии для поставки и расчета. В этой «информации» язык перестает быть сказанием и становится средством. Однако «естественный» язык — это не просто неформализованный остаток. Его «природа» — это его событийное существо, которое ускользает от всякой формализации. Именно здесь поэзия и мысль, как изъятые из сферы информации способы сказания, могут вернуть человека к опыту события. Всякое сущностное мышление есть поэзия, а всякая поэзия — мысль. Они сопринадлежат друг другу из единого истока — Сказания как благодарения (Dank), которое заранее посвятило себя невыговоренному.
Итоговые замечания
Издательские особенности и место в Gesamtausgabe
Том был опубликован в 1985 году под редакцией Фридриха-Вильгельма фон Хермана. Выверка текста проводилась по авторизованным изданиям, в текст были внесены небольшие исправления из личных экземпляров автора, а также воспроизведены его маргиналии. GA 12 входит в первый отдел собрания («Опубликованные сочинения») и является центральным томом для понимания философии языка позднего Хайдеггера.
Логическое место: от метафизики языка к языку как Ereignis
Если в «Письме о гуманизме» (GA 9) Хайдеггер впервые сформулировал тезис «Язык есть дом бытия», то в GA 12 этот тезис разворачивается в систематическое учение. Том служит связующим звеном между ранними работами и тайными трактатами (GA 65), выводя понятие События (Ereignis) на публичную сцену и показывая, что Событие «сказывает» себя в языке.
Диалог как событие языка
GA 12 — это не теория языка, а попытка совершить с ним опыт. Это призыв научиться слушать язык, а не говорить о нем. «Диалог о языке» становится не просто разговором, а испытанием самого языка на прочность в ситуации встречи Востока и Запада. Невозможность прямого перевода понятий открывает здесь пространство для подлинного вслушивания. В конечном счете, GA 12 учит пребыванию в пути (Unterwegs), в открытости тому сказанию, которое, как звон тишины, правит всем нашим существованием.
GA 13: Aus der Erfahrung des Denkens (Из опыта мышления, 1910–1976) — Сводный аналитический обзор.
Часть I: Истоки и утверждение пути (1910–1937).
1. Abraham a Sancta Clara (1910).
Этот текст — не просто юношеский репортаж, а первая проба соединения феноменологического взгляда с культурно-критической задачей. Ход рассуждения можно разделить на четыре взаимосвязанных этапа: создание почвы и ландшафта (фундамент личности), изображение события как народного действа, раскрытие синтеза личности проповедника и, наконец, резкий переход к обличению декаданса современной эпохи.
1. Ландшафт и характер народа как ключ к пониманию личности.
Хайдеггер начинает не с биографии проповедника и не с события, а с атмосферы места — Креенхайнштеттена. Он описывает его как лежащее «сонно в низинной долине» — это задает тон погруженности в себя, удаленности от мира. Характеристика жителей как «упорных, самоуверенных, себе на уме» (eigenbrödlerisch) сразу переносится на образ самого места. Яркая деталь — церковный шпиль, который не «смотрит свободно вдаль», как его «братья» в других местах, а вынужден, будучи «оригиналом», «зарываться» между крышами из-за своей «тяжеловесности». Эта метафора судьбы — быть не как все, нести в себе неподъемную тяжесть в замкнутом пространстве — важна для будущего понимания проповедника.
Природа подается как «почти бесформенная», но в ней есть прорывы (вспышки «яркого известняка»), которые вместе с «окутанными туманом, темными еловыми лесами» создают «странную картину настроения». Хайдеггер с самого начала настаивает: чтобы понять Абрахама, нужно «знать это milieu (среду)», «глубоко проникнуть в образ мыслей и жизненный уклад жителей Хойберга». Этот принцип — укорененность всякого подлинного существования и мышления в родной почве, ландшафте и народном характере — станет для него определяющим.
2. Праздник как органическое народное событие.
Сам праздник описывается не как внешняя церемония, а как органическое выражение народной души. Определяющей «нотой» всего события выступает «свеже-здоровая, временами грубоватая» природа. Хайдеггер подчеркивает соответствие формы содержанию: «Таким же простым, ясным и истинным предстает праздник открытия памятника».
В его описании каждое действие и каждое слово участников работает на восстановление исторической и духовной связи.
Шествие: Оно предстает «лишенным помпы, но самоуверенным, совсем на хойбергский манер», петляющим по «кривым, празднично выскобленным улицам». Даже в этом движении видна та же «упорная» и «самоуверенная» природа.
Слова: Приветствие горожанина — «неуклюжее», но искреннее. Речь священника Геслера благодарно «разворачивает историю возникновения памятника», сплетая нити благодарности к Вене, «заложившей основание для спасения чести», и к местным деятелям. Кульминацией становится провозглашение: «Вена и Креенхайнштеттен подают друг другу руки». Это жест, восстанавливающий целостность мира — столица и забытая деревня соединяются через почитание общего героя.
Кульминация — народная речь: Высшей точкой становится выступление «сына сурового Хойберга», пастора Мартина, который в своей «глубоко прочувствованной, самобытной народной речи» дает ответ на вопрос, заслужил ли Абрахам памятник. Его главный тезис — «Любовь к Иисусу Распятому была жизненной программой патера Абрахама» — подается не как богословская абстракция, а как живое свидетельство «архикатолической силы, верности вере и любви к Богу».
3. Внутренний синтез личности проповедника.
Далее Хайдеггер переходит к анализу самого Абрахама, стремясь показать, что его внешние черты — это следствие внутреннего творческого и духовного ядра. Он отвергает прежнюю оценку проповедника как простого «шута». Напротив, его «плутовской юмор, искрящееся остроумие, часто едкая ирония» — лишь внешние проявления «художественно-творчески одаренного ораторского гения». Юмор здесь — не развлечение, а оружие в борьбе за «здоровье народа душой и телом», его способ «бесстрашно бить по всякому земному, чрезмерно почитаемому пониманию жизни» («jede erdhafte, überschätzte Diesseitsauffassung des Lebens»).