Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16 (страница 15)
В ответ на вопрос Хайдеггера, есть ли в японском языке слово, называющее то, что европейцы зовут «языком», после долгого молчания японец произносит: «Кото-ба» (Koto ba). «Ба» означает листья, лепестки. Смысл же «Кото» раскрывается с трудом: это «событие светлеющей вести приносящей милость (Huld)», то, что дарует само очаровывающее и приводит его к сиянию. Таким образом, «Кото-ба» — это «лепестки, прорастающие из Кото». Хайдеггер принимает это слово как указание на то, что он сам пытается мыслить под именем «Сказание» (die Sage). Сказание — это не просто человеческая речь, а само «показывание» (Zeigen), дающее явиться миру. Это то же, что и «Кото-ба». Истинный разговор о языке (Gespräch von der Sprache), в отличие от разговора о языке, должен быть исхожден из самого этого Сказания, быть им «зануженным» (gebraucht). Такой разговор больше молчит, чем говорит, ибо речь о молчании есть самое пагубное пустословие.
4. Сущность языка (Das Wesen der Sprache, 1957/58).
Эта часть состоит из трех докладов и ставит целью подготовить возможность «получить опыт с языком» (mit der Sprache eine Erfahrung machen). «Получить опыт» означает: нечто нас постигает, захватывает и преображает. Для этого Хайдеггер обращается к стихотворению Стефана Георге «Слово» (Das Wort).
В стихотворении поэт описывает две стадии своего отношения к слову. Сначала он приносит «чудо издалека или сон» к источнику Норны, та находит имя, и чудо, схваченное словом, «цветет и сияет» по всей стране. Здесь слово выступает как орудие в руках поэта-властителя, который схватывает им уже существующее и делает его доступным. Но затем происходит перелом. Поэт приносит некую «драгоценность, богатую и нежную», которая «просто лежит на его ладони». Норна не может найти для нее имени, и драгоценность ускользает.
Этот опыт, говорит Хайдеггер, учит поэта «отказу» (Verzicht). Отказ здесь — не простое отречение от слова, а фундаментальное изменение отношения. Поэт отказывается от прежней самонадеянности и признает власть слова: не вещь существует до слова и потом получает имя, а само слово впервые дарует вещи бытие. Строка «Kein ding sei wo das wort gebricht» («Никакой вещи да не будет там, где преломляется слово») рассматривается не как констатация, а как императив, завет, которому поэт отныне обязуется следовать. Слово — это само отношение, которое держит вещь в бытии.
Этот опыт выводит мышление за рамки привычного представления, где слово — это знак для вещи. Хайдеггер показывает, что метафизическое мышление всегда нуждалось в том, чтобы слово само было чем-то сущим («вещью»), чтобы оно могло быть причиной бытия другой вещи. Однако поэтический опыт Георге указывает на иное: слово — не вещь, не сущее. Оно — то, что только и дает «есть». Для самого слова нет слова, оно ускользает от предметного схватывания, подобно той драгоценности. Поэт принимает этот отказ и превращает его в «песнь» (Lied). Его поздняя поэзия — это благодарное согласие на эту тайну.
Далее Хайдеггер переходит к осмыслению «соседства» (Nachbarschaft) поэзии и мысли. Обе они суть выдающиеся способы сказывания (Sagen). Их соседство — не внешнее соположение, а их общая принадлежность друг другу. Они движутся в одной стихии — сказании. Сама эта близость, которая их сближает, есть Сказание (die Sage). Хайдеггер преобразует заголовок доклада: «Сущность языка: Язык сущности» (Das Wesen der Sprache: Die Sprache des Wesens). Во второй части «сущность» (Wesen) понимается глагольно, как «бытийствующее» (das Wesende), которое всем движет и все затрагивает. Язык сущности — это язык как само это движущее начало.
Путь к этому опыту лежит не через научную методологию, а через «движение» в некой «местности» (Gegend). Эта местность — само Сказание. Сказание (sagan) значит: показывать, давать явиться. Это показывание не человеческое изобретение, а то, что из себя впервые открывает просвет (Lichtung), где нечто может явиться как присутствующее и уйти как отсутствующее. Человеческое говорение — это ответ (Antwort), вслед-говорение (Nachsagen) этому показу.
Близость, которая правит соседством поэзии и мысли, — это не пространственная или временная дистанция. Близость (Nähe), или «близость» (Nahnis), есть «движение» (Be-wëgung), которое прокладывает путь (Weg) противостояния (Gegen-einander-über) четырех областей мира (Geviert). Время и пространство — не просто параметры для измерения дистанций; в своей сущности они сами принадлежат этому движению. «Время временит» (Die Zeit zeitigt), «пространство просторит» (Der Raum räumt), и оба они собираются в едином «Время-игровом-пространстве» (Zeit-Spiel-Raum), которое правит игрой мира.
В этом контексте Сказание как язык есть «звон тишины» (das Geläut der Stille). Этот беззвучный зов собирает все в близость. Язык, таким образом, «не просто способность человека», а «отношение всех отношений» (das Verhältnis aller Verhältnisse), которое держит и хранит противостояние мировых областей. Опыт с языком, преображающий человека, заключается в том, чтобы узнать это и научиться соответствовать этому зову. В этом контексте Хайдеггер переиначивает финальные слова Георге: «Ein "ist" ergibt sich, wo das Wort zerbricht» — «„Есть“ дается там, где слово разбивается». Разбиться означает для звучащего слова вернуться в беззвучие, в звон тишины, откуда оно только и может быть даровано.
5. Слово (Das Wort, 1958)
Данный текст представляет собой более позднее, самостоятельное осмысление того же стихотворения Стефана Георге. Хайдеггер начинает с утверждения, что Слово есть нечто опасное и волнующее для поэта. Само стихотворение «Слово» есть повествование об опыте, который приводит поэта к «отказу» (Verzicht). Хайдеггер проводит тщательный анализ грамматической формы последней строки («Kein ding sei…»), подчеркивая, что «sei» — это не индикатив («есть»), а императив или, по крайней мере, форма, в которой поэт самому себе велит следовать постигнутой им истине о властвовании слова.
В стихотворении сталкиваются два отношения к языку. Первое (строфы 1-3) — это уверенность поэта, для которого слова суть надёжные имена, готовые к употреблению, как инструменты для уже схваченных вещей. Второе (строфы 4-6) — это потрясение от того, что для простой, «богатой и нежной драгоценности» имя отсутствует, и с его отсутствием уходит в небытие и сама вещь. Опыт поэта состоит в том, что он видит: слово впервые дает вещи быть.
Наученный этим, поэт совершает «отказ». Но это не негативный акт. Отказ (Verzicht), этимологически связанный со «сказыванием» (zeihen, zeigen), есть позитивное «себе-отказывание» (Sich-versagen) от прежнего притязания на власть над словом. Это действие переходит в «себе-обещание» (Sich-zusagen) тайне слова, его высшему властвованию. В таком отказе отношение к слову обретает высшую интимность. Отказ — это принятие веления слова. Поэт признает, что «Никакой вещи да не будет там, где преломляется слово», и этим признанием он посвящает свою речь этому закону.
Этот опыт радикально меняет саму поэзию. Поэт переходит от «говорения» к «песне» (Lied). Его поздние стихи обретают иную тональность — тон песни. Хайдеггер обращает внимание на одно из стихотворений без названия из цикла «Песня»: «Welch ein kühn-leichter schritt…». В нем единственное слово, написанное с заглавной буквы, находится в центре — «Sage» (Сказание). Хайдеггер толкует это как указание на то, что сама Песня поет о Сказании. Шаг, зов и веяние духа, описанные в трех строфах, — это движение самого слова, которое теперь стало для поэта заветной тайной.
В чем же заключается этот урок? Поэт понял, что слово есть «условие» вещи (das Wort bedingt das Ding zum Ding), в смысле не логического условия, а «до-пускания» (lassen) вещи присутствовать. Хайдеггер называет это старым словом «Bedingnis». Поэт не может назвать эту тайну, ибо слово для слова отсутствует. Но сама «драгоценность» (Kleinod), которая ускользнула и есть, по предположению Хайдеггера, само слово для сущности языка. Эта драгоценность «богата» (vermögend zum Gewähren — могущая даровать) и «нежна» (zart — доверительная, щадящая). И хотя поэт никогда не сможет схватить само слово для слова и включить его в инвентарь своей страны, он хранит его в своем отказе как самое достойное мысли.
Научиться этому отказу — значит мыслить. Слышать песнь — значит мыслить вслед поэзии. И поэзия, и мысль отсылаются к древнейшему слову западной мысли — Логосу (Λόγος). Логос одновременно именует и бытие, и сказание. Их сопринадлежность есть та самая тайна, перед лицом которой поэт научился отказу, а мысль — своему делу.
6. Путь к языку (Der Weg zur Sprache, 1959)
Текст начинается с цитаты из Новалиса, который называет язык «монологом», «пекущимся только о себе». Но, в отличие от идеалистического толкования, Хайдеггер стремится выявить в этой формуле бытийное существо языка. Путь к языку — это не дорога к чему-то далекому, ибо человек всегда уже в языке. Вопрос в том, способны ли мы услышать язык как язык, испытать его сущность.
Формула «привести язык как язык к языку» (Die Sprache als die Sprache zur Sprache bringen) указывает на некое сплетение (Geflecht), в которое мы вплетены, но которое не следует путать с порочным логическим кругом. Это сплетение — сама «суть дела» языка. Задача — не разорвать его, а войти в него и найти освобождающую связь. Традиционное представление о языке, идущее от Аристотеля, видит в звуках знаки душевных состояний, а в письменах — знаки звуков. Язык здесь — выражение и род деятельности человека. Вершина этого подхода — учение Вильгельма фон Гумбольдта, где язык есть «работа духа» (Arbeit des Geistes), энергия (Energeia), формирующая «мировоззрение» человека. Однако, по Хайдеггеру, это учение, при всей его значимости, все же упускает собственное существо языка, рассматривая его лишь как средство для выражения субъективности.