Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 9)

Завершение первого разговора.

Учёный: с этим существом мышления они нашли то, что ищут. Исследователь, однако, замечает: если только они нашли то, в чём всё сказанное их разговора, кажется, покоится, — а это существо Gegnet. Но они уже давно говорят всё только «положенным образом» (gesetzter Weise). Он не может дольше удерживаться от признания: существо Gegnet приблизилось к ним, но сама Gegnet, кажется, стала ему дальше, чем когда-либо. Учёный переспрашивает: он имеет в виду, что находится вблизи существа Gegnet, но самой Gegnet далёк? Исследователь: но Gegnet и её существо не могут быть двумя разными вещами. Учёный: самость Gegnet есть, вероятно, её существо и то же самое (das Selbe) её самой.

Хайдеггер завершает разговор тем, что Мудрый предлагает выразить их опыт: поскольку они мыслящие, они приходят в близость к миру (Welt), но из такой близости одновременно остаются далеки от неё, тогда как это оставание есть одновременно возвращение в смысле обращения (Einkehr) в не-возмутимость. Мир сам был бы приближающим (das Nähernde) и удаляющим (das Fernende), самой близостью дали и далью близости. Исследователь находит это диалектичным, но напоминает, что близость и даль — не предметы, и их нельзя представить. Учёный поясняет: близость есть то, в чём и во что даль приближается и так веет как даль.

Затем Учёный вспоминает греческое слово, которое пришло ему на ум ещё в первом разговоре прошлой осенью, — Ἀγχιβασίη (Anchibasie). Он переводит его обычно как «приближение» (Herangehen). Исследователь находит это слово превосходным для обозначения характера подхода и наступления на предметы. Но Мудрый сомневается: действительно ли Ἀγχιβασίη означает просто «приближение»? Буквально оно говорит «близко-ходить» (nahegehen). При греческом мышлении, где сущее есть присутствующее (Anwesende), а истина — несокрытость (Unverborgenheit), «ходить» означает движение внутри несокрытости присутствующего. Ἀγχιβασίη назвала бы тогда не «приближение» и не «наступление», а «в-близость-идти» (In-die-Nähe-gehen) — впускаться в близость. В таком понимании это слово, возможно, стоит над их сегодняшним ходом.

Разговор заканчивается поэтическими репликами о ночи, которая приближает дали звёзд. В конце Мудрый произносит существенную мысль, ещё не обдуманную далее: природа, допуская опредмечивание своей области, защищается от техники, вызывая уничтожение человеческого существа (Vernichtung des Menschenwesens), которое отнюдь не означает устранения человека, а завершение его волевого существа.

Второй разговор: «Учитель встречает Башенного стража у двери на башенную лестницу»

Хайдеггер начинает этот разговор с того, что Учитель говорит Башенному стражу: он приходит слишком поздно. Страж спрашивает: для чего? Учитель отвечает: чтобы разрешить чудесное, которое весь день держит его в беспокойстве. Странно, но Страж, по мнению Учителя, должен был бы знать это. Однако Страж едва ли ещё помнит, чтобы обращать внимание на чудесное для его разрешения. Учитель удивляется, ведь им передано так много достопамятного. Страж замечает: всё достопамятное соразмеряется нам в зависимости от того способа мышления, в котором мы движемся.

Учитель спрашивает: неужели мышление больше не ищет чудесного и свободно от удивления? Не было бы тогда всякое желание знать с самого основания поколеблено? Как же тогда может оставаться проходимым и значимым какое-либо мировоззрение? Страж отвечает: возможно, мы переоцениваем его предназначение, полагая его делом нашего представления, и остаёмся глухи к тому, что неприметно нас затрагивает. Кто живёт в вышине башенной комнаты, чувствует содрогание мира скорее и в более далеко простирающихся колебаниях. Учитель замечает, что Страж мыслит из такого опыта, и спрашивает, почему бы не удерживать чудесное, чтобы его исследовать и тем самым присвоить.

Странное и чудесное

Хайдеггер вкладывает в уста Стража важное различение: потому что прежде чудесного есть странное (das Seltsame), чтобы мы его нашли. Учитель понимает: и довольствоваться голой находкой? Страж возражает: истинная находка никогда не есть голая находка, которой ещё чего-то недостаёт; она есть всё. Учитель теперь различает: чудесное раздражает наш вопрос; странное же манит обратно в себя. Учитель говорит, что понимает, что Страж говорит о чудесном, ибо они привыкли к спрашиванию. Страж добавляет: потому что привычка угождает нашей воле к исследованию и обоснованию. Учитель считает это воление вполне естественным. Страж, однако, замечает: но естественное, предоставленное самому себе, как будто оно искони правое. Учитель утверждает: так оно и есть. Только что природа как таковая принадлежит к чудесному. Страж: возможно, даже к странному. Учитель: и потому она нисколько не естественна. Страж: как и исследование и обоснование, которые живут в волении спрашивания. Учитель уточняет: в спрашивании как волении. Значит, Страж считает возможным спрашивание иного рода. Учитель признаётся, что не может себе его представить. Страж говорит: нужнее было бы туда прийти.

Жертвование чудесным ради странного и Vermuten (подозрение)

Учитель понимает, что это включало бы отказ от чудесного в пользу странного. Страж ранее сказал, что странное манит обратно в себя. Учитель не может следовать этому указанию; он определял бы странное скорее из его редкости. Страж: как не частое, не встречающееся кучами и массами, а единичное и тогда внезапное. Учитель: неожиданное. Страж: но неожиданное достигает только тех, кто подозревает (vermuten). Учитель удивляется: разве это не означает ощупь в неверном и мутном? Страж: и исследование оснований, чем они снова впали бы в спрашивание как волю к основанию, далеко от пути к странному. Учитель делает вывод: значит, Страж мыслит подозрение (Vermuten) иначе — ни из характера неверного, ни вообще как представление. Страж подтверждает: вероятно. Но пока неожиданное внезапно и целиком есть сама близость (das Nahe), подозрение остается долготерпеливым (langmütig), в пути, взирает в даль, готовит неожиданному преддверие прибытия.

Учитель замечает: это подозрение не нуждается, как он видит, в заверении; его долготерпение несомо собственной уверенностью, не знающей поспешности. Страж говорит: которая, однако, остаётся опасностью. Учителя смущает вопрос, на что опирается уверенность такого подозрения. Страж говорит, что он снова ищет опоры и основания. Учитель: да, основания. Страж: вопрос об основании подозрения и его уверенности сохраняет для них назойливость, которой они едва избегают. Он остаётся неуверенным, но долгая привычка к волению исследовать снова и снова увлекает их. Если они попытаются освободиться от неё, то слишком легко впадут в поспешность. Учитель: вместо чего? Страж: вместо того, чтобы долготерпеливо пробуждать в себе подозрение, т.е. чутьё к странному, — тем более если некоторые из смертных должны быть рождены для странного. Тогда, заключает Учитель, они должны позволить чудесному и страсти его исследовать пройти мимо (vorbeigehen lassen), но не преодолевать (übergehen) и не побеждать. Страж: и эта воля, по его мнению, есть опасность. Он сам ей поддался, когда они встретились: Учитель пришёл разрешать чудесное, а Страж отвлёк его от этого вследствие трудно преодолимой поспешности.

Образ в башенной комнате и путь вверх и вниз

Учитель теперь говорит, что его вчерашняя беспомощность не могла укрыться от Стража — в башенной комнате, перед образом (Bild). Ради этого образа он здесь, чтобы подняться к Стражу. Но Страж спустился вниз. Учитель напоминает фрагмент Гераклита (60): «Путь вверх и вниз один и тот же». Страж находит это волнующей мыслью для башенного стража. Учитель уточняет перевод: путь вверх и вниз — один, и это значит: тот же самый (derselbe). Вверх и вниз принадлежат друг другу; к подъёму уже принадлежит спуск, и спуск на свой лад развёртывает в себе подъём. Подъём и спуск, лестница и мостки показывают свою подвижную структуру — внутри башни. Страж ставит вопрос: только ли внутри? Возможно, в башне это то же самое собирается в единственный способ, и так его странное приходит к неприметному сиянию. Учитель не понимает, куда Страж указывает странное башни. Страж отвечает: это трудно сказать и у подножия башни; лучше бы увидеть её издалека.

Учитель замечает: для взгляда на башню издалека нужен опыт башенного стража, который с башни взирает в даль. Так здесь действовало бы то же самое, что в том же самом подъёма и спуска. Страж говорит: они везде пронизаны тем же самым. Но поскольку это течение не есть глухое и спутанное давление, а покоится в простом того же самого, поэтому всё сразу становится ясным и широким, когда мышление находит себя впущенным именно в то же самое. Тогда пробуждается та странная беспокойность подозрения, которую Учитель теперь замечает у Стража: тот не хочет дольше здесь задерживаться. Учитель видит, что он задерживает Стража. Страж просит его пойти вместе. Учитель согласен, если они не зайдут слишком далеко. Страж предлагает только до полевой дороги. Учитель хочет на самой дороге, но Страж говорит, что она должна остаться свободной для другого разговора, в котором и Учитель будет участвовать.