Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 7)

Теперь Хайдеггер делает поворот: Исследователь спрашивает, почему Мудрый сводит существо мышления именно к не-волению. Мудрый отвечает, что «основание» (Grund) есть, но он не может его выдать, потому что нечего скрывать: повод для его ответа лежит в самом вопросе Исследователя, который спросил, чего Мудрый хочет. Исследователь признаёт, что это он сам привёл разговор к волению. Мудрый говорит: чтобы остаться в русле вопроса и в то же время назвать то, что кажется ему приближающимся в их мышлении о мышлении как его существо, он мог ответить только: «я хочу не-воления». Учёный делает вывод: значит, и способ вопроса, и существо самого мышления дают Мудрому повод так ответить. Мудрый подтверждает: всё зависит от того, впустятся ли они в названное не-воление надлежащим образом.

Впущение в не-воление и существо покоя.

Хайдеггер далее обсуждает, можно ли определить существо чего-либо, не впускаясь в само это нечто. Исследователь приводит пример: можно определить существо преступления, не будучи преступником. Мудрый сомневается в этом. Учёный парирует: преступник может быть преступником, не зная существа преступления. Мудрый и это ставит под вопрос. Но когда речь идёт о растении, можно ли определить существо растения, не будучи растением? Мудрый сомневается и в этом. Исследователь теряет терпение. Мудрый предлагает всё оставить открытым, чтобы свободнее впуститься в то, к чему Мудрый вымысливает в своём размышлении о мышлении, — в не-воление.

Учёный замечает, что не-воление дано им через отрицание, но одновременно и отнято. Исследователь говорит, что отрицание (Verneinung) таит в себе загадку близости и дали, поскольку и отнимает, и приносит. Учёный считает, что обсуждение отрицания, Не и Ничто ничего не даст для определения не-воления, пока существо воления остаётся неопределённым.

Здесь Хайдеггер вводит тему покоя и движения. Исследователь склонен сохранять разговор в движении, считая движение положительным, а покой — лишь нулевой точкой движения. Отсутствие деятельности — отрицательный аспект работы, а работа — жизненный элемент современного человека. Учёный вспоминает negotium древних как отрицание otium. Мудрый предполагает, что для древних работа была чем-то ещё более отрицательным: неспособностью перед покоем. Учёный добавляет, что они не могли приравнять покой к безделью. Исследователь утверждает, что всякое действие есть движение и тем самым отрицание покоя. Учёный согласен, что покой — не безделье, но человек и в покое должен где-то пребывать.

Хайдеггер через Мудрого говорит: то, вблизи чего (in dessen Nähe) покоится существо человека, существенно для покоя. Исследователь понимает: значит, всё зависит от того, вблизи чего покоится существо человека. Мудрый добавляет: с чем даль всегда остаётся в родстве. Исследователь теперь признаёт, что Мудрый принимает покой как положительное, а движение как отрицательное. Но он не может просто сказать, что это обращение обычного мнения. Учёный считает, что они всё же должны держаться обычного мнения. Исследователь ссылается на привычное ему физическое мышление и нововременное жизненное чувство: они запрещают видеть в работе только беспокойность. Учёный добавляет, что negotium древних можно истолковать иначе: отрицание otium может означать и преодоление бездеятельности. Исследователь соглашается: работа как достижение облагораживает человека.

Мудрый, однако, ставит вопрос: является ли работа и достижение соразмерной мерой для существа человека? Если нет, то однажды всё нововременное человечество, включая его «творческие» достижения, рухнет в пустоту своего мятежного само-забвения. Учёный успокаивает себя, что так не может быть, потому что с растущим почитанием достижения и работы необходимо растёт и работа по обеспечению возможностей достижения и их расширению. Исследователь добавляет, что идея нового миропорядка и мировой безопасности принимает всё более отчётливые очертания. Мудрый же утверждает: безопасность (Sicherheit) проистекает не из обеспечений (Sicherungen), которые только производят неуверенность в увеличенной степени; безопасность покоится в покое, через который она ниспадает в ничтожную заботу.

Не-воление как целостное состояние человека.

Исследователь, однако, не хочет теряться в всемирно-исторических рассмотрениях; он хочет впуститься в не-воление. Мудрый считает, что они близки к этому, когда следуют таким рассмотрениям. Исследователь ранее сам назвал не-воление целостным состоянием полной бездеятельности. Но теперь ему становится сомнительно, можно ли понимать не-воление в этом отрицательном смысле. Учёный напоминает, что указание на не-воление должно дать взгляд в положительное существо мышления. Однако путь стал темнее, чем когда-либо. Наступают сумерки, они приближаются к месту, где дорога сворачивает в лес. Исследователь предлагает повернуть назад и прервать разговор. Учёный сомневается, потому что многие просветы могут легко затеряться. Исследователь предлагает на обратном пути подвести итоги. Мудрый согласен, но замечает, что для настоящего собирания нужно яснее предвидеть ещё не обсуждённое.

Существо кружки.

Хайдеггер через Мудрого ставит вопрос: что же такое кружка? Исследователь отвечает: сосуд. Удерживающее в нём — это стенки и дно. Учёный добавляет: это удерживающее изготовляет гончар. Мудрый замечает: кружка состоит не только из глины, она может и стоять на земле.

Исследователь вдруг понимает: они хотят познать кружку не как предмет, а как вещь (Ding). Но Мудрый напоминает: они смотрели на кружку исключительно со стороны её изготовления (Verfertigung). Учёный возражает: как же иначе, ведь кружка не растение, а изделие человеческих рук. Мудрый говорит, что к её изготовлению принадлежит производство вида (Herstellen des Aussehens), которое они узнали как существо τέχνη. Однако существо техники (в нововременном смысле) есть опредмечивание; значит, они заранее схватили кружку как предмет. Но греки, добавляет Мудрый, видели присутствующую кружку в горизонте её вида из перспективы τέχνη и тем не менее не познавали её как предмет. Предметность предметов нельзя понять из τέχνη, а только из техники (в нововременном смысле).

Кружка и её пустота.

Здесь Хайдеггер совершает поворот. Мудрый спрашивает: разве стенки и дно — это удерживающее в кружке? Разве мы наливаем вино в стенки и дно? Нет, мы наливаем в кружку. Мы никогда не можем наполнить полную кружку. Исследователь замечает, что Мудрый говорит само собой разумеющееся. Но Учёный видит нечто удивительное: оказывается, пустота (Leere) между стенками, дном и краем есть удерживающее сосуда. Тогда кружка как стоящий в себе сосуд состоит не из того, из чего она сделана (из оформленной глины), а из своей пустоты. Это ничто кружки есть то, что она, собственно, есть. Исследователь добавляет: эту пустоту гончар не изготовляет и вообще не может изготовить; пустота есть неуловимое. Мудрый же говорит: гончар схватывает именно её, и только её, в форму стенок, дна и края. Он формирует не глину, а пустоту.

Исследователь, однако, возражает с позиции физики: кажущаяся пустой кружка в действительности никогда не пуста; она наполнена воздухом и всем, из чего состоит воздух. Учёный замечает: теперь он говорит о кружке не как о сосуде для напитка, а как физик. Мудрый иронически замечает: согласно его утверждению, физики — счастливцы, которые всегда могут сидеть перед полными кружками.

Пустота кружки и Gegnet.

Хайдеггер ведёт дальше: Мудрый не отрицает правильность физического утверждения, но ставит вопрос: имеет ли то, о чём они говорят, что-то общее с действительным (Wirklichen)? Возможно, действительное — это ещё не кружка. Исследователь не придаёт этому вопросу веса. Учёный напоминает, что он забыл о кружке.

Мудрый говорит: чтобы вещь могла показать своё вещное существо и чтобы они могли узнать отношение между вещью и Gegnet (областью, событийной окрестностью, в которой всё возвращается к себе и покоится), нужно ещё кое-что. Учёный чувствует, что Gelassenheit (не-возмутимость, отпущенность) — это сущность мышления, которую они подозревают. Исследователь признаётся, что сам испытал её как ожидание. Мудрый упрекает его в том, что он быстро забывает о ней. Исследователь соглашается: он должен думать о кружке в соответствии с существом мышления как не-возмутимостью к области.

Мудрый разъясняет: пустота кружки — это не просто отсутствие напитка. Эта пустота вмещает (fasst) напиток, сохраняет его, готова к его хранению. Напиток — это вино. Вино происходит из лозы, лоза — из земли и даров неба. Так пустота кружки пребывает (weilt) в такую ширь (Weite). Эта ширь есть то, что позволяет кружке покоиться (beruhen) в возвращении к самой себе. Кружка есть сама собой только тогда, когда она покоится в этой шири, и она в известном смысле то же самое (das Selbe), что и лоза и солнечный свет. Мудрый говорит: кружка пребывает в себе (weilt in sich), возвращаясь через эту ширь к себе самой. Возвращение есть пребывание-длительность (Weilen), в которое она в-пребывает (verweilt) через пребывающую ширь. Они назвали эту пребывающую ширь Gegnet (областью). Теперь они яснее подозревают, как она областит (gegnet).