Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 6)

Прекрасное, эстетика и не-воление.

Учёный замечает: если бы это не было делом и, следовательно, не было бы и возможным предметом, то нигде нельзя было бы прикрепить украшение. Мудрый возражает: разве нельзя так, что через украшение украшенное впервые приходит к сиянию? Учёный заключает: тогда они в поиске уникальной драгоценности (Kostbarkeit). Но, предупреждает Мудрый, если они будут радоваться драгоценности, то легко будут только наслаждаться ею и привязаны к цене. Тогда они не принадлежат тому, что есть сама драгоценность. Учёный спрашивает, в чём же покоится драгоценность. Мудрый предполагает: вероятно, в прекрасном (Schönen). Учёный тотчас спрашивает, что же такое прекрасное. Но Исследователь прерывает: они счастливо пришли к эстетике, и скоро не останется науки, которую бы они не затронули на своей прогулке, которая грозит стать настоящим блужданием.

Мудрый замечает, что если они будут приписывать всё, что коснулись и ещё коснутся, соответствующим наукам, то почти неизбежно впечатление, что они бесцельно трогают всё, что попадётся, но ничего не схватывают и не удерживают. Учёный спрашивает, считает ли Мудрый ориентацию их вопросов на науки ложной. Мудрый отвечает: не ложной, но вводящей в заблуждение (irreführend). Исследователь недоумевает: ведь они хотят определить существо познания, а где же познание воплощено чище, богаче и впечатляющее, чем в науках?

Хайдеггер показывает, что Мудрый не подозревает науки, но предполагает, что их разговору было бы полезно по возможности удерживать то, что выносится к речи, вне горизонта науки. Исследователь тогда говорит, что весь их разговор, и даже первый прошлой осенью, движется по ложному пути (Holzweg). Мудрый отвечает: «Возможно». Учёный спрашивает, как же они вообще вырвут свою тему — существо познания и особенно мышления — из горизонта науки. Мудрый соглашается, что нужно тщательно обдумать это возражение. Исследователь не понимает, зачем тогда Мудрый хочет отрицать науку или хотя бы ограничивать её роль. Мудрый отвечает: он не хочет предпринимать ничего против науки. Всякое «против», по его словам, лишает сущностного, будь то победа или поражение. Всё революционное остаётся прикованным к противоборству; противоборство же есть рабство.

На прямой вопрос Учёного, чего же Мудрый хочет, усиливаясь прояснить существо познания и особенно мышления, Мудрый отвечает: он хочет Не-воления (Nicht-Wollen). Исследователь удивляется: можно ли вообще хотеть не-воления? При таком волении воление только усиливается и действует против того, что оно хочет, — против не-воления. Мудрый соглашается: против воли воление при волении не-воления запутывается в самом себе и теряет именно желаемое, а именно не-воление. Учёный замечает, что это говорит сам Мудрый. Тот подтверждает: как же не говорить, если его спросили, что он хочет.

Воление и мышление, связь по Лейбницу.

Исследователь опасается, что своей навязчивой постановкой вопроса он выманил у Мудрого речь о волении, а ведь он сам постоянно стремится удержать разговор на теме — мышлении, а не волении. Учёный замечает, что воление принадлежит к мышлению; оба часто называют вместе как главные способности души: мышление, воление, чувствование. Мудрый: тогда они мышлению ближе, чем знают, когда говорят о волении. Исследователь теперь склонен оставить прежний руководящий стержень разговора — расчленение сущностного строения физического мышления. Он не хочет отказываться от этой постановки, но ему кажется плодотворнее включить мышление в связь с волением — здесь он находит область происхождения мышления.

Учёный напоминает о Лейбнице и его различении perceptio (представление) и appetitus (стремление). Мышление есть представление, но не всякое представление есть мышление; воление есть стремление, но не всякое стремление есть воление. Мудрый добавляет, что Лейбницу было важно не только удерживать представление и стремление раздельно, но прежде всего высветить их принадлежность друг другу. Учёный поясняет: всякое представление направлено на то, что оно ставит перед нами и к нам; тем самым оно есть стремление. Всякое же стремление есть стремление к чему-то, что ему уже как-то пред-держано; стало быть, оно есть представление. Мудрый заключает: стало быть, и мышление, и воление принадлежат друг другу. Исследователь вспоминает, что Мудрый сказал: принадлежащее друг другу есть То же самое (das Selbe). Значит, мышление и воление суть То же самое? Мудрый: вероятно, так.

Хайдеггер подводит к тому, что Учёный замечает странность: чем дальше они отходили от исходного пункта разговора, тем ближе подходили к теме. Мудрый связывает это с загадкой близости и дали. Исследователь теперь понимает, почему Мудрый был так нерасположен к ориентации их вопроса о существе мышления на научное познание: во-первых, путь через расчленение науки, особенно физики, полон предпосылок и окольный; во-вторых, если рассматривать мышление в его отношении к волению, то они ищут его там, где оно непосредственно осуществляется. Исследователь также отмечает, что в наше время характер работы и достижения наук выступает всё отчётливее. Научное исследование есть существенная форма работы. Аристотель же, напротив, говорил, что теоретическое поведение есть высшая форма праздности. Учёный подтверждает, что Аристотель высказывает то, что греки всегда думали о существе мышления. Если же они ещё и прояснят связь мышления с волением, то современное понимание науки как вида работы получит своё философское обоснование.

Не-воление и сущность разговора.

Хайдеггер возвращает вопрос: Мудрый на вопрос, чего он хочет в их размышлении о мышлении, ответил: «не-воления». Исследователь, однако, полагает, что из этого ответа следует, что Мудрый хочет невозможного. Но они сразу же пришли к связи воления и мышления. Учёный признаётся, что это он «преждевременно» указал на эту связь. Исследователь признаёт, что это была в известной мере его интенция — предотвратить запутывание разговора в диалектических дебрях о волении и не-волении. Мудрый предупреждает не подозревать «диалектику» как нечто дьявольское. Учёный считает, что они всё же не должны были так просто проходить мимо данного ответа.

Исследователь теперь хочет восполнить упущенное. Он предлагает упростить дело: вместо «я хочу не-воления» он предлагает сказать «я хочу воления». Мудрый указывает, что это подсовывает ему прямо противоположное тому, что он хочет. Исследователь парирует: в данном случае безразлично, будет ответ гласить «я хочу не-воления» или «я хочу воления» — потому что тот, кто говорит так, вообще уже не входит в очерчивание темы разговора, а выходит из разговора о мышлении. Мудрый соглашается, что его ответ непосредственно ничего не вносит в определение темы, но отрицает, что он выставляет себя из разговора. Учёный уточняет: если бы Мудрый хотел сказать то, что они ему подсовывают, он бы выразился: «я хочу направить наш разговор на не-воление как на его собственную тему». Но Мудрый ответил: «я хочу не-воления».

Исследователь теперь даёт свою интерпретацию: Мудрому не важно через разговор приобрести знание о мышлении, не важно также понимание не-воления и воления; его намерение вообще не направлено на познание чего-то, а на осуществление целостного человеческого состояния — полной бездеятельности. Учёный добавляет: на вид отрицания воли к жизни.

Возврат к не-волению и существу мышления.

Хайдеггер показывает, что Мудрый оказывается в большом затруднении, потому что его высказывания тотчас вызывают новую темноту. Исследователь требует прямых ответов без побочных мыслей. Мудрый заверяет в своей готовности отвечать. На вопрос, не его ли намерение ориентировать тему разговора на воление и отношение воления и мышления, Мудрый отвечает: нет, этот обзор расширенной темы возник из того, как Исследователь воспринял его ответ. Учёный считает, что Мудрый скорее хочет сказать, что его намерение выходит за пределы темы. Мудрый отрицает и это. Исследователь резюмирует: их тема — существо мышления, а Мудрый думает о не-волении. Мудрый подтверждает, но напоминает, что они не просто строят понятие о мышлении, чтобы им обладать; они хотят через соразмерное понятие прийти к осуществлению правого мышления — а это есть вид человеческого поведения, которое, как они узнали вслед за Лейбницем, связано с волением, даже есть воление. Исследователь соглашается: они хотят воления, а не не-воления, как Мудрый.

Мудрый просит обдумать это. Пока они понимают мышление как представление, а воление как стремление, принадлежность их друг другу очевидна. Но кто запретил им встраивать мышление и воление в это различение? Мудрый отвечает: их разговор. Ведь они ещё только на пути к вопросу, что такое мышление. Учёный возражает, что учение о мышлении как виде представления считается общепризнанным со времён философии до сегодняшнего дня. Мудрый не считает это учение ложным, но оставляет открытым, исчерпывающе ли оно определяет мышление и вообще узрено ли существо мышления уже исходно. Исследователь заключает, что тогда и воление нужно проверять, является ли оно стремлением. Мудрый подозревает, что воление, вероятно, тоже стремление, но не только и не в собственном смысле. Значит, и существо мышления, и существо воления остаются проблематичными, а с ними и отношение между ними.