Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 5)
Исследователь, чтобы избежать новых задержек, возвращает их к вопросу о существе физического мышления. Учёный замечает, что есть ещё вопрос о том, как нападение техники на природу вызывает в ней таинственную противоборственность, нацеленную на уничтожение человеческого существа. Исследователь согласен, что это жгучий вопрос, но более логичным считает сначала прояснить, в чём состоит нападение естествознания на природу, то есть какого рода вообще естественнонаучное мышление.
Методологический и исторический вопросы.
Хайдеггер различает: Учёный отдаёт предпочтение методологическому вопросу (внутренняя логика метода) перед историческим (положение науки в истории мышления и отношение человека к миру). Исследователь считает это различие полезным, но отдаёт предпочтение методологическому вопросу не потому, что это его специальность, а потому что его обсуждение создаёт предпосылку для исторического вопроса.
Мудрый сомневается, является ли исторический вопрос вообще таковым. Ведь отношение человека к природе — лишь срез отношения человека к миру вообще. Исследователь подразумевает отношение, которое философия мыслит как отношение между субъектом и объектом. Учёный вспоминает Гёте: «Нет ничего внутри, ничего снаружи, ибо то, что внутри, то и снаружи». Мудрый уточняет: Гёте мыслит не то же самое (das Gleiche), но то же самое (das Selbe). Исследователь требует сделать эти общие отношения наглядными на их действительных формах — например, осветить общее отношение «Я» и предмета через действительное отношение физического мышления к природе. Учёный соглашается: так они избегают абстрактного.
Может ли физик исследовать существо физики?
Хайдеггер подводит к трудности: Мудрый замечает, что Исследователь, отдавая предпочтение методологическому вопросу, на самом деле уже поддерживает исторический подход. Исследователь отрицает это. Тогда Мудрый спрашивает: может ли Исследователь когда-либо с помощью своих собственных методов (физических) исследовать сущностное строение физики? Исследователь признаёт, что нет, потому что это потребовало бы сделать физику как науку предметом физического эксперимента. Мудрый хвалит эту формулировку. Исследователь, однако, опасается, что он в собственном доме физики окажется чужим. Мудрый замечает: это случается не только с физиком; возможно, человек вообще не дома в своём доме. Учёный добавляет: это означало бы, что человек не знает собственного обиталища, так что он отсутствует в собственном «присутствии» (Anwesen). Исследователю становится жутко от этого не-домашнего существа человека. Мудрый успокаивает: нет оснований для страха, скорее для удивления — страх замутняет взгляд, удивление его просветляет.
Учёный применяет это к историческому исследованию: историк также не может с помощью исторического метода выявить существо истории. Но историческое рассмотрение, в отличие от физики, может многое сообщить не только об истории, но и обо всех науках. Исследователь теперь видит, что методологический и исторический подходы не так уж далеки друг от друга. Мудрый же утверждает нечто большее: методологический вопрос есть одновременно исторический вопрос. Учёный согласен, что они принадлежат друг другу, но принадлежащее друг другу ещё не есть то же самое (das Selbe). Различие между «тем же» (das Gleiche) и «тем же самым» (das Selbe) Хайдеггер разъясняет так: то же самое — то, что принадлежит друг другу; равенство же, напротив, позволяет равному именно как равному быть для себя и отдельно, то есть быть, не принадлежа друг другу.
Снова о методе и истории, математическом наброске и эксперименте.
Исследователь настаивает, что методологическое рассмотрение физики (математический набросок и эксперимент) — это не исторические высказывания, а выделение составных частей, принадлежащих к существу физики. Учёный возражает: современное естествознание гордится тем, что благодаря математически-экспериментальному поведению обладает решающим превосходством над всем исторически предшествовавшим естествознанием (античным и средневековым). Исследователь соглашается, что в математическом наброске и эксперименте проявляется нововременной, то есть исторический характер физики. Однако он не хочет отрицать временную обусловленность науки, но считает, что этим ничего не решается о внутреннем существе физического познания. Исследователь, погружённый в работу, целиком отдан объекту; всё временное и личное отпадает. В этой позиции нет ничего исторического. Одна природа говорит с математически мыслящим и экспериментирующим исследователем. В гуманитарных науках дело обстоит иначе: там всё зависит от личной силы переживания исследователя, поэтому они никогда не достигают строго объективных (всеобще значимых) познаний. Учёный добавляет, что гуманитарные науки приносят урожай в виде душевного назидания и духовного обогащения. Исследователь признаёт, что это часто погребено под горами учёности, но тем не менее по критериям объективности и жизненной близости можно разграничить естественные и гуманитарные науки.
Мудрый сомневается, можно ли таким расчётом степеней объективности и содержания переживания прояснить существенное. Исследователь спрашивает, есть ли вообще что-то, чего Мудрый не сомневается? Мудрый отвечает: есть — Несомненное (das Unbezweifelbare). Исследователь считает это несерьёзным ответом. Мудрый поясняет: ответ, возможно, не удовлетворяет вопрос, но он, быть может, иначе есть ответ — как слово, дающее поразмыслить. Учёный замечает, что в сомнении мы всегда мыслим по крайней мере два предмета или предметных определения, не приходя к единству. Исследователь добавляет, что их может быть больше двух. Учёный уточняет: «два» здесь только замещает некоторое количество. Мудрый говорит: где есть по крайней мере два, там есть возможность сомнения, могут ли они быть едины или нет.
Сомнение и несомненное.
Хайдеггер вводит понятие: сомнение — это в-двух-мысленность (Zwiefältigung?). Но где нет никакого «двух» и двойственности, там нет и возможности сомнения. Несомненное есть То же самое (das Selbe) — то, где больше нет никакого иного, где нет двух. Учёный спрашивает: есть ли у нас доступ к этому Несомненному? Мудрый считает, что человек в своём существе как-то причастен Несомненному. Исследователь полагает, что представить Несомненное было бы так же трудно, как попытаться увидеть тон. Однако Мудрый говорит не о представлении Несомненного, а о предположении (Vermutung) его существа. Учёный заключает: существо Несомненного, стало быть, может быть для нас очень даже сомнительным. Мудрый подтверждает: это то же самое, как когда мы не дома в своём обиталище. Учёный замечает, что это относится и к их разговору, который постоянно отклоняется. Исследователь добавляет, что они всё ещё стоят на том же (gleichen) месте полевой дороги. Мудрый уточняет: на том же самом (selben) месте. Возможно, это знак того, что они приближаются без обиняков к Тому же самому.
Исследователь, однако, чувствует, что они блуждают без направления и потеряли путь. Мудрый предлагает снова направить разговор на его путь. Исследователь согласен, но требует, чтобы Мудрый оставил свою прежнюю тактику ведения разговора и больше «держался предмета». Мудрый отвечает: участвовать в разговоре трудно, вести его ещё труднее; с тех пор как они впервые встретились на этой полевой дороге, он пытался научиться только одному: искусству или долготерпению (Langmut) — говорить вместе в разговоре. Исследователь говорит, что это удаётся без труда, если только всегда входить в предмет. Учёный замечает, что предметности лучше всего учатся в науках. Мудрый спрашивает: а если разговор только и направлен на то, чтобы сначала найти предмет? Тогда, конечно, труднее оставаться предметным.
Отступление о науке и украшениях разговора.
Исследователь обвиняет Мудрого в том, что в полёте своих спекулятивных мыслей он слишком легко упускает предмет из виду. Он напоминает о месте, где Мудрый усомнился в их различении естественных и гуманитарных наук по признаку самоотдачи исследователя объекту. Учёный соглашается, что это не главная тема. Исследователь настаивает, что тема ясна: существо мышления под руководством физического мышления. Всё остальное — украшение (Verzierungen). Мудрый, однако, считает, что об украшении можно думать по-разному: если украшение прилегает к делу, то дело может сквозь него просвечивать прекраснее, и мы даже не замечаем украшения особо. Учёный заключает: украшать предмет может лишь тот, кто его хорошо знает; украшение состоит в том, чтобы заставить саму вещь светиться. Мудрый подтверждает, что это он и имеет в виду. Исследователь говорит, что это то же самое (das Gleiche), что и он сам стремится сделать безукрашенной разработкой дела. Мудрый возражает: не только то же самое (das Gleiche), но даже то же самое (das Selbe). Тогда, соглашается Исследователь, то, что они назвали «украшениями», всё же необходимо для их разговора. Мудрый рад, но не решается утверждать, что эти украшения уже стали подлинным украшением, ибо не знает, находятся ли они уже вблизи того дела, которое имеют в виду, и можно ли вообще назвать то, что они ищут, «делом» (Sache).