Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 4)

Учёный теперь находит менее странным ранее высказанное предложение: «Техническое существо физики состоит именно в том, что она есть теоретическая физика». Математический набросок заранее производит природу как предмет. Как это производство он есть техника, в качестве которой развёртывается физика. Если предложение «физика есть прикладная техника» означает это, то оно не есть обращение часто слышимого предложения «техника есть прикладная физика». Мудрый подтверждает: в обоих предложениях слова «физика», «техника», «применение» каждый раз означают нечто иное.

Существо техники и истина.

Хайдеггер показывает, что Мудрый говорит лишь намёками: существенное происхождение «техники» стоит в скрытой связи с ἀληθεύειν, даванием-не-сокрытости. Относящееся к этому глаголу существительное — ἀλήθεια, переводимое как «истина». Можно утверждать, что существо техники коренится в существе истины и изменяется вместе с ним.

Исследователь опасается, что теперь кто-то может впасть в мнение, будто «техника» уже у греков возникла. Мудрый называет это поспешным: вопрос о происхождении легко идёт вкривь, когда и существо того, о чём спрашивают, остаётся в темноте, и то, что имеется в виду под происхождением. Означает ли происхождение столько же, сколько причина действительного, или же оно говорит о происхождении существа? Хайдеггер подводит к мысли, что техника есть вид языка, в котором истолковывается природа. Исследователь спрашивает: Мудрый полагает, что техника есть вид языка? Мудрый отвечает встречным вопросом: а Исследователь полагает, что язык есть вид «выражения»?

Загадочная противоборство природы против техники.

Учёный констатирует, что они на лучшем пути к тому, чтобы сбиться с темы. Исследователь спрашивает себя, куда их разговор ещё может завести. Учёный считает, что ответ на вопрос о существе техники одновременно есть характеристика мышления: технико-физическое мышление, производящее природу как предмет, выглядит как нападение человека на природу. Исследователь возражает: разве природа в физике насилуется? Природа и только она, как она себя показывает, сохраняет слово в физике. Это подавляющее переживание естествоиспытателя — что природа часто отвечает иначе, чем ожидают вопросы, которые ставит исследователь. Тем самым доказано, что человек не вершит суд над природой, а сообразуется с ней.

Хайдеггер через Мудрого призывает чаще задумываться о том, не скрывает ли себя природа в своей предметности больше, чем показывает. Исследователь не знает, по чему это оценивать: мы знаем природу лишь так, как она себя показывает. Мудрый же предполагает, что как раз в том, что природа сама по себе даёт знать, когда её настигает человеческое опредмечивание, кроется таинственная противоборственность против нападения техники. Её открытия высвободили силы природы, которые уже разрядились в охватывающий землю процесс уничтожения.

Уничтожение как нечто иное, чем разрушение.

Хайдеггер различает: Исследователь думает о разрушении культуры технически управляемой природой. Учёный считает, что разрушение затрагивает скорее памятники прошлых культур, а не саму культуру. Мудрый же говорит об уничтожении (Vernichtung), а не только о разрушении (Zerstörung). Исследователь понимает уничтожение как более всеохватное разрушение, включающее и уничтожение бесчисленных человеческих жизней.

Мудрый же утверждает: уничтожение — это не более высокая степень разрушения, а нечто сущностно иное. Исследователь предполагает, что при разрушении всегда что-то остаётся (щебень, мельчайшая пыль), поэтому «безусловного» разрушения нет. Учёный заключает, что тогда нет и уничтожения, при котором ничего или только Ничто не остаётся. Мудрый повторяет: уничтожение — нечто сущностно иное, чем разрушение; при уничтожении не только не остаётся «ещё» что-то, но в уничтожении возникает нечто собственное и только ему свойственное. Исследователь называет это немыслимым.

Хайдеггер указывает, что уничтожение касается человека. Исследователь понимает это в том смысле, что технически высвобожденные и управляемые природные силы уничтожают необычайно много человеческих жизней. Но Мудрый говорит: уничтожение касается не людей (Menschen) во множественном числе, а человека (den Menschen). И когда говорят «человек уничтожается», это означает: существо человека уничтожается. Надо вернуться к мысли о существе человека.

Философы идут назад.

Хайдеггер приводит реплику Исследователя: вы, философы, мыслите всегда назад. В этом, вероятно, основание часто отмечаемого впечатления, что философия, в отличие от прогресса исследования, не сдвигается с места. Учёный добавляет: философы топчутся на месте. Мудрый говорит: даже все на одном и том же месте. Но он, не будучи сам философом, уступает ещё больше: философы не только не идут вперёд, не только топчутся на одном месте, но идут назад. Ибо там находится так называемое «то же самое место».

Исследователь спрашивает, где же там «назад» и «заднее»? Учёный поясняет: раз уничтожение касается существа человека, то существо есть нечто «заднее». Мудрый соглашается, что это, видимо, их беспокоит, и предлагает сначала спросить, в чём состоит существо человека.

Существо человека: ответ или не ответ на вопрос?

Хайдеггер напоминает, что Учёный говорит: ответ давно известен — человек есть разумное живое существо. Мудрый высказывает сомнение, была ли эта формула вообще когда-либо ответом на вопрос. Учёный удивляется: как же тогда могли прийти к такому высказыванию? Мудрый поясняет: все высказывания такого рода — ответы, но не каждый ответ есть ответ на вопрос.

Исследователь утверждает: каждый ответ есть ответ на вопрос. Мудрый сомневается в этом. Он говорит, что слово «ответ» (Antwort) само отвечает на вопрос Исследователя: ответ есть противо-слово (Gegenwort). На вопрос Учёного, против чего оно противо-слово, Мудрый отвечает: против чего же иного, как против слова? Исследователь спрашивает, что же такое «слово» (das Wort). Мудрый признаётся, что сам ещё не знает, можно ли это спрашивать, ибо не каждый ответ есть ответ на вопрос; существенные ответы, возможно, «всего лишь» противо-слова к слову.

Учёный приводит место из «Метафизики» Аристотеля (VII, 1, 1028 b, 2 и сл.), где сказано, что искони, и ныне, и всегда искомое и всегда не найденное есть: что такое сущее (τί τὸ ὄν). Мудрый замечает, что здесь, возможно, действует то самое «хождение назад». Учёный считает, что дальше, чем до самого бытия, мышление едва ли может пойти. Но Хайдеггер через Мудрого ставит под вопрос, является ли вообще путь к существенным ответам спрашиванием. Может быть, подлинное мышление состоит не в спрашивании, а в ответе как противо-слове к слову, и тогда всё зависит от слышания.

Исследователь прерывает: их разговор привёл ко многим умным вопросам, но они почти упустили тему — мышление как активный компонент познания. Учёный разделяет эту озабоченность. Исследователь требует точного, экзактно определённого представления о мышлении. Мудрый подозревает, что не хватает осязаемого результата. Исследователь признаёт, что ясна только исходная точка — физическое исследование.

Близость и даль к мышлению.

Хайдеггер далее разыгрывает диалог о том, можно ли быть близким или далёким к мышлению, если оно не предмет. Исследователь настаивает, что мышление есть процесс, деятельность. Мудрый замечает: если мышление — наша деятельность, то у нас нет возможности удалиться от него. Учёный добавляет: строго говоря, мы ему и не близки, ибо близость — лишь меньшая даль. Исследователь заключает, что тогда разговор о близости и дали к мышлению вообще не имеет смысла. Но, с другой стороны, он сам сказал, что они совсем отошли от мышления — значит, есть некое удаление.

Мудрый предполагает: возможно, мышление ускользнуло от них, а не они от мышления. При этом в игре находятся близость и даль к такому, чему они отказывают в характере предмета. Учёный добавляет: если мышление всегда наша деятельность, то есть близость и даль к тому, что мы сами есть. Исследователю кажется, что близость и даль сущностнее того, что близко или далеко. Мудрый говорит: словно близость приближает (die Nähe nähert), а даль удаляет (die Ferne fernt). Учёный возражает, что близость и даль возникают из величины расстояния. Исследователь допускает, что пространство независимо от того, что в нём встречается, но не близость и даль. Мудрый же предполагает, что пространство и всё пространственное, наоборот, находит приём и укрытость в приближающей близости и удаляющей дали, которые сами суть не два, а одно — для чего им не хватает имени.

Исследователь находит близость и даль загадочными, но угнетающими, а не прекрасными. Учёный считает, что прекрасное скорее освобождает. Исследователь говорит, что в науке при столкновении с проблемой возникает воодушевление, потому что всегда есть возможности подступиться к предмету. Перед загадкой же близости и дали они стоят беспомощно и бездеятельно.

Оставление загадки на её произвол.

Хайдеггер ведёт к тому, что Мудрый предлагает оставить загадку на её произвол — но лишь после того, как её вообще обдумали. Учёный спрашивает, разрешатся ли загадки сами собой или нужно на них давить. Мудрый отвечает, что это вопрос близости и дали к загадке. Исследователь подозревает, что разговор о близости к загадке и загадке близости сводится к игре слов, которая хочет быть остроумной, но, возможно, лишь бедна мыслью. Мудрый не против такого подозрения, но напоминает, что нужно обдумать, что значит «оставить загадку на её произвол»: значит ли это бросить её и тем самым уже перешагнуть через неё, или же войти в беспомощность перед загадкой и пребывать перед ней?