Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 20)

γγ) Время как временя́щее (das Zeitigende) присутствия присутствующего всегда в своё время, т.е. как временя́щее соответствующего дления. Собственное существо времени: временение (Erweilnis)

Если исходить из греческого опыта, то время есть не то, в чём происходит присутствие, а то, что временя́т (zeitigt) дление (Weile) присутствующего. Время даёт каждому сущему его время, его пору, его срок. Оно отводит каждому его собственное дление. Поэтому время не есть ни движение, ни число движения. Время есть временение (Erweilnis) — событие, в котором присутствие становится длением. Не время течёт, а дление времене́ет. Собственное существо времени ускользнуло от метафизики, потому что метафизика мыслит сущее, а не бытие. Время же есть бытие, поскольку оно есть временение дления.

§ 21. Ἡ τοῦ χρόνου τάξις. – Τάξις.

Неадекватность прежних переводов. Истолкование τάξις из времени как временя́щего времени. Ἡ τάξις: отводящее введение каждого сущего в его дление. Указание на пронизывающую самость мыслимого в существенных словах второго причастка

После того как χρόνος понят как временение, проясняется и слово τάξις. Обычные переводы — «порядок», «установление», «распорядок» — несут в себе представление о внешнем, насильственном или конвенциональном упорядочивании. Однако τάξις в изречении говорит не об этом. Τάξις родственна глаголу τάσσω, который означает «ставить в ряд», «приводить в порядок», «назначать», «предписывать». Но это назначение не есть внешнее распоряжение; оно есть внутреннее, соразмерное отведение.

Хайдеггер переводит τάξις как «указывающее введение» (zuweisende Einweisung). Это составное слово должно передать два момента. Во-первых, указание (Zuweisung): время указывает каждому сущему его место, его пору, его предел. Оно не принуждает, а именно указывает, подобно тому как дорожный знак указывает путь. Во-вторых, введение (Einweisung): время не просто показывает издали, а вводит сущее в его дление, позволяет ему занять своё место.

Таким образом, τάξις есть действие, которым время как временение отводит (weist zu) каждое сущее к его собственному длению. Время не течёт равномерно; оно размеряет, различает, отделяет одно дление от другого. Оно говорит: этому сущему — такая-то пора, такому-то длению — такой-то срок. Это отводящее введение не есть насилие, ибо оно исходит из самой соразмерности бытия. Это есть само бытие в его временя́щей соразмерности.

Важно заметить, что слова, которыми описывается это отношение, — δίκη (сустав), τίσις (попечение), ἀδικία (не-сустав), χρόνος (временение), τάξις (отводящее введение) — все указывают на одно и то же: на сочленённость присутствия, на его внутреннюю соразмерность, которая, однако, включает в себя и момент не-сустава, разлада, перехода. Эта «пронизывающая самость» (durchgängige Selbigkeit) того, что мыслится во втором причастке, есть ключ к пониманию того, почему изречение заканчивается именно этими словами.

Поэтому κατὰ τὴν τοῦ χρόνου τάξιν следует переводить не как «согласно порядку времени» и не как «по установленному времени». Наиболее адекватный, хотя и непривычный, перевод звучит так: «сообразно указывающему введению, которое (как χρόνος) есть временение». Сущие дают сустав (обычаю) и дают попечение друг другу не в безвременном пространстве, а в самой временности присутствия. Эта временность не есть внешняя рамка; она есть живая соразмерность, которая каждому сущему отводит его дление, его пору, его сустав. В этом отведении и состоит то, что́ греки называли τάξις.

§ 22. Вопрос об отношении обоих причастков. Загадочное слово γάρ.

Теперь, после детального истолкования, можно вернуться к вопросу, поставленному в начале: как соотносятся между собой два причастка? Что соединяет их? Связка — это маленькое, почти незаметное слово γάρ, которое обычно переводят как «ибо», «ведь», указывая тем самым на отношение основания и следствия. Однако, как показывает всё предшествующее истолкование, здесь не действует обычная логика причинно-следственной связи. Первый причасток не есть «основание» для второго, а второй — «следствие» из первого. Они суть два разных, но взаимопринадлежащих высказывания об одном и том же.

Поэтому Хайдеггер предлагает следующий, итоговый перевод всего изречения, в котором γάρ понимается не столько как логическая связка, сколько как указание на внутреннюю сочленённость:

«Из какого же возникновение присутствует сущим и даже уход в это (же) возникает по обычаю; давать принадлежат они сустав (обычаю) и также попечение друг другу из не-сустава по вводящему временению времени».

Этот перевод намеренно чужд привычному слуху. Он требует от мышления не узнавания знакомого, а работы. Слово γάρ остаётся загадочным именно потому, что связь, которую оно обозначает, не есть связь двух предложений в тексте, а есть сама связь бытия и сущего, возникновения и ухода, сустава и попечения, времени и дления. Раскрыть эту связь — значит не перевести γάρ одним словом, а продумать всё изречение как единое, неразрывное сказание.

Третья глава: Отношение обоих частей изречения. § 23. Вопрос о способе подхода.

Прежде чем пытаться определить отношение между двумя частями изречения, необходимо отрешиться от одного глубоко укоренённого предрассудка. Обыденное, опирающееся на грамматику представление видит в изречении два отдельных «предложения», которые можно сравнивать, анализировать и затем, возможно, синтезировать в некое целое. Однако такой подход с самого начала упускает существо дела. Целое не складывается из частей; напротив, части вырастают из целого. Целое здесь не есть сумма, не есть нечто, что можно получить, сложив два предложения. Целое есть то простое (Einfache), что приходит к языку (zur Sprache kommt) в изречении. Оно предшествует любому членению на «первое» и «второе», на «основание» и «следствие».

Из этого следует, что истолкование не может начинаться с изолированного рассмотрения отдельных слов или предложений. Оно должно с самого начала быть направлено на это простое целое, даже если оно ещё неявно. Более того, всякое сказанное (das Gesprochene) всегда уже говорит из несказанного (Ungesprochenes). Несказанное не есть нечто недостающее, не есть упущение, которое нужно восполнить. Оно принадлежит самому изречению и составляет его глубинный, никогда не исчерпываемый исток. Поэтому задача истолкования — не перевести изречение на более понятный язык, а научиться слышать в сказанном его несказанное измерение.

§ 24. Несказанное различение бытия и сущего как простое основание единства изречения

В чём же состоит это несказанное, которое, оставаясь непромолвленным, тем не менее говорит в каждом слове изречения? Ответ заключается в двусмысленности (Zweideutigkeit) самого слова ὄν. Как уже было показано, ὄν означает одновременно и сущее, и бытийствование (бытие сущего). Эта двусмысленность не есть просто лингвистическая случайность. В ней кроется различение (Unterscheidung) сущего и бытия. Сущее и бытие не суть две вещи; они различны, но нераздельны. Различение — это не некое третье между ними, а сама их внутренняя сочленённость.

Хайдеггер подчёркивает: это различение не имеет ничего общего с позднейшими метафизическими различениями, например, между essentia (сущностью) и existentia (существованием) или между «реальным» и «рациональным». Эти позднейшие различении уже предполагают то изначальное различение, которое здесь имеется в виду, но не мыслят его как таковое. Изначальное различение есть само бытие в его сочленении. Бытие не есть нечто простое, лишённое внутренней дифференциации. Оно есть различение себя от сущего — различение, которое, однако, не отделяет бытие от сущего, а, напротив, впервые даёт им быть вместе, но вместе как различённым.

В свете этого Хайдеггер усматривает несказанную самость (Selbigkeit) между, казалось бы, разными словами изречения: между ἀδικία (не-сустав), τὸ χρεών (обычай) и τάξις времени (указывающее введение). Они не суть одно и то же в смысле тождества, но они суть одно и то же в смысле самости: они суть разные имена одного и того же — сочленённого присутствия, которое различает себя от сущего и именно в этом различении даёт сущему быть.

§ 25. Обнаружение «иного слова» как собственного достояния Анаксимандра, исходя из признанного подлинным ἄπειρον.

Постановка под вопрос переводов, сформированных Гегелем. Вопросный ряд, направляющий истолкование.

Помимо самого изречения, дошедшего в передаче Симпликия, сохранилось ещё одно важнейшее свидетельство о мысли Анаксимандра. В начале своего сообщения Симпликий говорит: Анаксимандр называет начало (ἀρχή) сущих «природой (φύσιν) беспредельной (ἄπειρον)». Это «иное слово» не менее, а возможно и более, значительно, чем само изречение, ибо оно прямо называет то, что в изречении остаётся несказанным — само бытие как начало сущих.

Традиционная историко-философская интерпретация, идущая от Гегеля, переводит τὸ ἄπειρον как «бесконечное» или «неопределённое». Гегель усматривал в этом определении первый, ещё абстрактный шаг к понятию бесконечного. Однако такой перевод и такое понимание уже исходят из позднейших метафизических представлений и загораживают доступ к тому, что́ Анаксимандр действительно мыслил. Слово ἄπειρον — не «бесконечное» в смысле количественной безграничности. Задача истолкования — мыслить это слово в его собственной, непроизводной связи с τὰ ὄντα (сущими) и с ἀρχή (началом).