Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 19)

§ 19. Ἡ ἀδικία (Не-сустав).

Не-сустав коренится в самом присутствии. Это решающий и трудный тезис. Присутствие (An-wesen) как дление (Weile), как было показано, есть переход (Übergang) между приходом (Ankunft) и уходом (Abschied). Присутствие не есть неподвижное состояние; оно есть само это движение: приход уже содержит в себе уход, уход уже подразумевает приход. Это дление есть задержка (Zögern) — не спешащее пребывание в переходе.

Однако в этой задержке, в этом колебании между приходом и уходом, таится возможность. Присутствие может, так сказать, застыть, остановиться на одной из своих сторон. Оно может попытаться задержаться в приходе, отвергая уход, или, наоборот, преждевременно устремиться в уход, отвергая приход. Эта возможность — не внешняя случайность, а внутренняя, принадлежащая самому существу дления. Она и есть не-сустав (Unfug) — выход из сустава, раз-лаженность.

Для прояснения этого Хайдеггер вводит тонкое графическое различение, которое имеет онтологический, а не просто орфографический смысл.

Un-Fug (не-Сустав) с дефисом — это сам сустав «не» (Fug des Un). «Не» здесь указывает на негативность, на различие, на переход, на то, что присутствие не есть ни чистое пребывание, ни чистое исчезновение, а именно их единство. Сам сустав дления как перехода есть, в этом смысле, «не-сустав»: он отрицает и чистое пребывание, и чистое исчезновение, удерживая их в напряжённом единстве.

Unfug (бессуставица) без дефиса — это отсутствие сустава, выпадение из сустава. Это то, что обычно называют хаосом, беспорядком, разлаженностью. Это вторичное, производное значение.

Важно понять: первичен Un-Fug — сустав самого «не», сама отрицательная, различающая, переходная структура присутствия. Из него, как из своей возможности, возникает вторичный Unfug — фактическая разлаженность, затвердение в пребывании или преждевременный уход. Таким образом, не-сустав (ἀδικία) есть не просто недостаток или ошибка, а неотъемлемая возможность, коренящаяся в самом сердце бытия.

§ 20. Ἡ τοῦ χρόνου τάξις. – Χρόνος.

a) Задача истолкования существа времени из самого изречения Анаксимандра, а также из греческой поэзии.

Второй причасток изречения завершается словами, которые в обычных переводах звучат как «согласно порядку времени» (Нитше) или «по установленному времени» (Дильс, Кранц). Эти переводы, при всей их привычности, не достигают того, о чём здесь действительно идёт речь. Они привносят в изречение позднейшие представления о времени как о последовательности «теперь», о порядке как о внешней классификации, об установлении как о произвольном акте. Задача состоит в том, чтобы услышать, что́ греческое слово χρόνος говорит само из себя, а не то, что мы привыкли в него вкладывать.

Изречение не даёт «определения» времени в позднейшем философском или научном смысле. Однако оно называет время (χρόνος) в связи с τάξις, и эта связь, если её продумать изнутри самого изречения, может открыть доступ к изначальному, дологическому опыту времени. Для прояснения этого опыта полезно обратиться не только к мыслителям, но и к поэтам. В поэзии, особенно у Пиндара и Софокла, время является не как абстрактная мера, а как живая, соразмеряющая и отводящая сила. Однако главный ключ даёт само изречение, если его слова освободить от метафизических наслоений.

b) Разрушение сегодняшнего понятия времени через некоторые общие соображения о его истории.

α) Сегодняшнее господствующее понятие времени: время как часовое время, «пространство и время» как координаты научно-технического опредмечивания всего сущего. Различение Бергсона между temps и durée. Происхождение времени как исчислимого времени из существа техники.

Современное сознание целиком определяется часовым временем. Время понимается как измеримая последовательность «теперь», как ряд мгновений, которые можно отсчитывать, планировать и использовать. «Пространство и время» выступают как координатная сетка, в которую вписывается всё сущее, становящееся тем самым предметом (объектом) для манипулирующего субъекта.

Анри Бергсон попытался противопоставить этому исчислимому времени (temps) «живую длительность» (durée), которая переживается внутренне и имеет качественный, а не количественный характер. Однако это различение, при всей его ценности, остаётся в рамках той же метафизической установки: оно различает два вида времени, но не спрашивает о существе времени как таковом, о том, что делает время временем. Более того, так называемое «пережитое время» также является исчисляемым — исчисляемым не часами, а смысловыми единицами, периодами жизни, эпохами. Противопоставление «количества» и «качества» не достигает искомого.

β) Происхождение существа техники из самого бытия. Актуальные примеры всеобщего господства техники.

Современное понимание времени как исчислимого параметра коренится в существе техники. Однако техника здесь понимается не как совокупность машин и приборов, и не как область человеческой деятельности, а как способ явления бытия, при котором всё сущее предстаёт как состоящее в наличии, исчислимое, планируемое, управляемое. Техника не есть нечто, что человек «делает»; она есть судьба (Geschick) бытия в эпоху его завершающейся метафизики.

Техническое господство охватывает не только природу, но и историю, искусство, язык. Университетские дисциплины, так называемые «науки о духе», не менее техничны, чем естественные науки, ибо они также опредмечивают свой предмет. Радиовещание, кино, телевидение — не просто технические средства, но формы, в которых сущее является как доступное, тиражируемое, потребляемое. Это господство техники не может быть преодолено моральным возмущением или возвратом к «старым добрым временам». Оно может быть преодолено только через другое начало мышления, которое услышит изначальное существо времени.

γ) Подготовка технического представления о пространстве и времени Аристотелем: истолкование времени из бытия сущего при забвении просвета бытия из времени. Сокрытие просвета (истины) бытия как основной черты истории от Аристотеля до Ницше.

Корни современного понимания времени уходят в античность, прежде всего к Аристотелю. В IV книге «Физики» Аристотель истолковывает χρόνος как число (ἀριθμός) движения в аспекте «прежде и после». Это гениальное определение, однако, уже движется в русле метафизики, которая понимает время из бытия сущего (движущегося сущего), а не из просвета самого бытия. Аристотель спрашивает: что такое время? — и отвечает: некий способ данности движения. Он не спрашивает: как вообще возможно, что бытие является во времени? Как время само относится к бытию?

Это непродуманное сокрытие истины бытия (ἀλήθεια) становится основной чертой всей последующей истории западноевропейского мышления, вплоть до Ницше. У Ницше время предстаёт как «вечное возвращение того же самого» — последняя, предельно заострённая форма метафизического понимания времени как круговорота сущего. Однако и здесь время не мыслится из его собственного существа; оно остаётся свойством сущего (воли к власти). Таким образом, от Аристотеля до Ницше простирается единая эпоха забвения изначального времени.

δ) Указания к обретению первичного, собственного существа времени.

αα) Соответствие «пространства и времени»: пространство как «место, где…» (τόπος) — время как «время, когда…». Обозначение собственного существа времени через ряд языковых оборотов. Время как временение временного и невременного

Чтобы приблизиться к изначальному существу времени, нужно отвлечься от представления о времени как о нейтральной последовательности. Язык даёт нам подсказки. Мы говорим не только о времени как о «теперь», но и о времени как о «времени, когда…». «Время, когда это случилось», «время, когда это возможно», «время, когда это уместно». Время здесь выступает не как ряд мгновений, а как открытая соразмерность, как пора (Gelegenheit, Kairos). Точно так же как τόπος (место) есть не координата в пространстве, а место, куда нечто принадлежит, так и χρόνος есть время, к которому нечто принадлежит. Время есть временение (Zeitigung) того, что своевременно (zeitig) и что несвоевременно (unzeitig). Нечто приходит в свою пору или же приходит не вовремя. Время не есть внешний контейнер, а внутренняя мера самого присутствия.

ββ) Забвение временя́щего времени и скука как выдающийся феномен засвидетельствования близости времени как просвета бытия.

Современный человек «не имеет времени». Это не означает, что ему не хватает часов в сутках; это означает утрату способности к длению (Weile), к пребыванию в своевременном. Всё нацелено на скорость, на ускорение, на избегание задержки. И в этой всеобщей гонке единственное, что ещё остаётся от живого времени, — это скука (Langeweile). Скука — не просто субъективное чувство пустоты; это феномен, в котором время являет себя как отсутствующее, как затянувшееся ничто. В глубинной скуке, когда скучно не только то или иное занятие, но и сам мир, и сам человек себе становится скучен, в этой скуке безмолвно говорит близость временя́щего времени. Скука — это негативное свидетельство о том, что время есть нечто большее, чем измеряемый параметр.