Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 15)

Третий разговор: «Вечерний разговор в лагере для военнопленных в России между Младшим и Старшим»

Хайдеггер помещает беседу в лагерь. Младший переживает целительное (Heilsame) из шири леса. Это целительное ведёт к освобождению от предметного мира лагеря. Разговор переходит к опустошению (Verwüstung) как основному событию современности. Опустошение не есть следствие войн, а их причина. Существо злого (Böse) есть злобное (Bösartige) — тайная ярость (Ingrimm) мятежа, который никогда полностью не разражается. Младший высказывает догадку, что сама воля есть злое. Опустошение состоит в оставленности бытием (Seinsverlassenheit), которую Ницше не понял, ибо его воля к власти остаётся в нигилизме. Пустыня (Wüste) есть оставленная ширь, где не может восходить ничто сущностное. Против опустошения бессильна мораль, ибо мораль сама есть его порождение.

Младший находит целительное в чистом ожидании (Warten), которое есть приход-давание (Kommenlassen) — не ожидание-предвосхищение (Erwarten) чего-то приходящего, а хранение самого прихода. Ожидание даёт вещам возвратиться к ним самим. Младший читает стихи, где ожидание превращает ожидающих в «немцев» — не в национальном, а в сущностном смысле: ожидающий народ, который бесполезен для прогресса и работы, ибо он живёт бесполезным (Unnütze), а бесполезное есть самое необходимое (das Nötigste). Ожидающий народ не гонится за национальным (ибо национальное и интернациональное суть одно и то же — субъективность), а впускается в своё существо через не-возмутимость. Разговор заканчивается притчей двух китайских мыслителей о необходимости бесполезного.

Дата: 8 мая 1945 года — день, когда мир праздновал победу, но ещё не знал, что он уже столетиями есть побеждённый своего собственного восстания.

Приложения (Beilagen)

Хайдеггер в тезисной форме фиксирует:

опустошение и злое как волю;

уничтожение и забытьё бытия;

опредмечивание как существо техники, которое застраивает Gegnet, засыпает внимательность, истребляет человеческое существо;

различие между смертным (θνητός) и ζῷον λόγον ἔχον;

безопасность из покоя, а не из обеспечений;

бытие (Seyn) как более исходное, чем различие бытия и сущего.

GA 78: Der Spruch des Anaximander (Изречение Анаксимандра).

Введение.

Хайдеггер начинает с того, что изречение Анаксимандра сохранилось у Симпликия в его комментарии к «Физике» Аристотеля. Симпликий сообщает, что Анаксимандр, который жил на Самосе с конца VII до середины VI века, утверждал, что начало (архэ) сущих есть некая бесконечная природа (фюсис апейрон). Текст изречения, переданный Симпликием из сочинения Теофраста, таков: «ἐξ ὧν δὲ ἡ γένεσίς ἐστι τοῖς οὖσι καὶ ἡ φθορὰ εἰς ταῦτα γίνεται κατὰ τὸ χρεών· διδόναι γὰρ αὐτὰ δίκην καὶ τίσιν ἀλλήλοις τῆς ἀδικίας κατὰ τὴν τοῦ χρόνου τάξιν». Хайдеггер приводит две независимые друг от друга интерпретации.

Первая принадлежит Ницше из его работы «Философия в трагическую эпоху греков» (1873): «Откуда вещи берут свое возникновение, туда они должны и погибнуть по необходимости; ибо они должны платить пеню и быть судимы за свои несправедливости согласно порядку времени». Вторая – перевод Германа Дильса из «Фрагментов досократиков» (1903): «Из чего, однако, вещи имеют возникновение, туда же идет и их гибель по необходимости; ибо они платят друг другу пеню и возмездие за свое беззаконие согласно установленному времени».

§ 2. Различие и общность двух переводов.

Хайдеггер указывает, что переводы Ницше и Дильса исходят из разных намерений. Ницше, размышляя о своей эпохе, мыслит трагическую эпоху греков, его побуждает к этому сомнительность его времени. Он вынужден был идти через классическую филологию, потому что уже был мыслителем, каким он останется. Ницше ведет диалог с самым ранним мыслителем Запада, мысля грядущее европейского мира. Его интерес к «досократикам» – это интерес к XIX и грядущим столетиям. Перевод же Дильса возник в контексте задачи создания надежного текста высказываний «досократических» философов; его побуждение исходит из воли современной филологии обеспечить научно обоснованную текстуальную основу для исследования античной философии. Филология, говоря о греческой философии, совершает некое суждение, которое, например, проявляется в предпочтении платоновской философии, и тогда она становится «философией» и должна себя оправдывать.

Несмотря на разное происхождение, оба перевода в существенном совпадают почти дословно. Хайдеггер отмечает, что в изречении, очевидно, речь идет о возникновении и гибели вещей. Утверждается, что возникающие вещи должны вернуться туда, откуда пришли. В этом усматривают основной черт хозяйства «природы». Поскольку ранние мыслители считались «философами природы» (физиологами, физиками), эту характеристику переносят и на Анаксимандра. В свете позднейшего естествознания их попытки считаются своего рода неудавшейся химией мироздания, «примитивными». Из этого начального состояния якобы объясняется и та особенность изречения, что оно пользуется заимствованиями из области человеческого поведения: «наказание», «пеня», «беззаконие», «нечестие». При этом не задаются вопросом, откуда берется эта «нечестивость» вещей и как она сочетается с утверждением, что принцип конечных вещей покоится в «беспредельном».

§ 3. Подлинное основание совпадения обоих переводов: преимущественное положение Платона.

Хайдеггер утверждает, что каждый перевод есть истолкование (Auslegung). Услышанное уже заранее истолковано для нас той или иной «выкладкой» (Auslege) – тем разомкнутым, очевидным, в пределах которого мы понимаем сказанное. Эта выкладка предлагает нам то понятное, в рамках чего мы, например, естественным образом передаем греческое слова немецкими. Внутри этой выкладки движется всякое истолкование как перевод, который «откладывает» сказанное обратно в эту выкладку.

Изречение предстает нам как изречение философа. Понимание того, что такое «философия» и какова та эпоха, к которой оно принадлежит, определяет выкладку. Философия, в которую оно включается, считается философией о мире как о «природе». Причем это мышление с самого начала полагается как «досократовское» и «доплатоновское». Тем самым в игру вступает предпосылка, которая решает, как должно истолковываться их мыслящееся. Предпосылка, что ранние мыслители суть предплатоники, не дает им самим дойти до собственного слова; повсюду приносят только Платона, вернее, некий приблизительный «платонизм», как мутный свет, который должен освещать пути ранних мыслителей.

Преимущественное положение Платона основывается на том, что его учение вместе с учением Аристотеля через христианскую теологию несет и питает всю историю западноевропейского мышления, включая философию Ницше. Западная философия есть платонизм. Идея (ἰδέα) – это «бытие». Мышление, которое представляет сущее в его сущности (Seiendheit), есть «философия». «Философия», «платонизм», «идеализм» – три имени, называющие в сущности одно и то же. Даже материализм есть платонизм, ибо он противостоит идеализму, но уже предполагает различение сущего на чувственное и сверхчувственное.

Хайдеггер показывает зависимость переводов Дильса и Ницше от платонизма традиционно-классического образовательного багажа XIX века. Философия Ницше как «перевернутый платонизм» – это не только тоже платонизм, но еще и большее запутывание в нем, ибо переворачивание лишь делает вид, что освобождает. Ницше, как и Дильс, истолковывает греческое мышление VI века платонически. Он остается в рамках привычного различения «бытия» и «становления». Однако Хайдеггер недоумевает: почему Ницше, столь глубоко мыслящий, не смог проложить путь к раннему мышлению? Возможно, потому, что он слишком много нёс на себе груз переживания наступающего нигилизма. А что же Гегель? Гегель, по мнению Хайдеггера, рассматривает начало греческого мышления как «развитие», ведущее к Платону и Аристотелю. Он не обсуждает изречение Анаксимандра, но говорит о его определении «апейрон» как «бесконечное». Гегель также мыслит первых философов как «философов природы» и как «пред-аристотеликов».

§ 4. Существенные сомнения против замысла истолкования изречения.

Хайдеггер формулирует сомнения:

Содержание изречения недоступно из-за огромного временного промежутка.

Даже если бы мы достигли содержания, мы понимали бы его лишь в горизонте наших сегодняшних представлений.

То, что осталось бы после «вычитания» привнесенного, было бы устаревшим.

Даже признавая историческое значение изречения, его истолкование остается лишь историческим занятием, крадущимся от нужды нашего времени.

Однако Хайдеггер призывает не зарекаться от возможности быть захваченными самим изречением. Кто сказал, что в изречении должно быть сказано то, что мы без долгой подготовки понимаем? Может статься, что изречение даже оставляет несказанной загадку, если только сказанное в изречении говорит к нам. Не может ли быть так, что мыслитель захвачен тем, что подлежит мышлению, и его собственное мнение его не интересует? Поэтому Хайдеггер ставит вопрос: зависит ли от нас, предоставим ли мы изречению говорить, или оно говорит и без нашего слушания, и это наше неслушание решает о нашей судьбе?