Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 19. Путеводитель по GA 77 -81 (страница 12)

Учитель замечает, что к празднику принадлежат гости, и видит приближающегося гостя. Почти слишком рано, ибо они ещё недалеко продвинулись в попытке усмотреть башню как вещь. Страж спрашивает, куда же они хотят прийти. Учитель: не к лучшему понятию о башне, а на башню, в его комнату, перед образ, который больше не предмет для него с тех пор, как его чудесное поразило. Страж называет это странным. Они удалялись от него и от самой башни, зато приближались к гостю, который, возможно, принесёт праздничное. Учитель: если бы это был достаточно отчётливый путь мышления — каким он для него ещё не является. Его слишком теснят вопросы. Страж говорит, что они ближе к простому, чем Учитель думает, потому что они повсюду спрашивают о том же самом — о происхождении. Учитель: вопрос «откуда» настолько привычен, что кажется врождённым. Страж: значит, принадлежащим к природе человека? Учитель: да, но ссылка на природу человека ничего не даёт. Страж: разве что то, что сама природа означает не что иное, как происхождение. Учитель: тогда они были бы отосланы к вопросу о происхождении происхождения, в известный бесконечный процесс. Страж: да, если они упустят предварительно прояснить, что значит происхождение. Учитель мог бы внести кое-что: достаточно было бы продумать то, что получилось в ходе греческого мышления, назвать ἀρχή и αἰτία. Страж: и они были бы сразу в целой области того, что они обычно обозначают как основание. Учитель: если попытаться исследовать его существо, то ищут основание основания и попадают в пустоту. Страж: если называть так всегда одинаковое, которое там предлагается, если они в правильный момент допустят подозрение, что то, что они называют основанием, не покрывается с тем, что называется происхождением. Учитель: всякий вид основания даёт происхождение, но не всякое происхождение имеет вид основания. Тогда должно быть происхождение там, где нет оснований, даже бездн (Abgründe), которые действуют лишь внутри оглядки на основания. Учитель: значит, они должны мыслить происхождение, которое остаётся одинаково без-основным и без-донным, — что есть большое притязание (arge Zumutung) к привычному и издавна господствующему представлению. Страж: в притязание они не могут принудить, а только освободить к нему. Учитель: чтобы они дали ему прийти к себе.

Прибывает гость. Страж предлагает отложить разговор о происхождении для другого случая, но гость любит слушать. Учитель сомневается, подходит ли такой общий вопрос. Страж предлагает оставить вопрос лежать на пути. Гость сам заговорит о том, что его касается. Но он уже здесь; Страж знакомит их. Гость рад встретиться в разговоре, он уже кое-что слышал из разговора. Учитель было хотел прервать разговор ради гостя, но гость говорит, что он просчитался. Вопрос о происхождении происхождения остаётся открытым.

Третий разговор: «Вечерний разговор в лагере для военнопленных в России между Младшим и Старшим».

Хайдеггер переносит действие в лагерь. Младший рассказывает, что сегодня утром на марше к месту работы его внезапно охватило нечто целительное (Heilsames) из шума далёкого леса. Весь день он размышлял, в чём может состоять это целительное. Старший предполагает: возможно, это неисчерпаемость укрывающей себя шири (Weite), которая пребывает (weilt) в этих русских лесах вокруг них. Младший уточняет: он имеет в виду, что кроткое (Geruhsame), действующее в шири, приносит им нечто освобождающее. Старший: не только кроткое, но и то, что такая ширь выводит их вдаль. Младший замечает, что кроткое лесов колеблется в сокровенную даль, но одновременно возвращается к ним, не заканчиваясь у них. Старший: почти так, как будто из открытой и всё же укрытой шири никогда не может вломиться нечто, что легло бы поперёк их существа и преградило бы его ход. Ширь несёт их к беспредметному (Gegenstandlosen) и в то же время сохраняет от растворения в нём; она раз-существляет (entbirgt) их существо в открытое и собирает его в простое, как если бы её пребывание было чистым прибытием, которому они дают вход (Einlaß).

Старший: такая ширь одаряет их свободой, освобождает (befreit), пока они здесь, между стенами барака и колючей проволокой, непрестанно натыкаются на предметное и ранятся об него. Младший сначала думал, что целительное исходит лишь из чувства контраста с безысходной теснотой лагеря, как мимолётная видимость благословения, допустимая для самообмана. Но эта ширь пребывает с утра так разрешающе, так указывающе, так собирающе вокруг него, что он больше не может принимать её целительность за простой обман. Старший: целительная ширь — не ширь леса; собственная ширь леса впущена в целительное. Младший соглашается, но не может иначе выразить пережитое, как в отношении к тому, что лес побудил (veranlaßte).

Опустошение (Verwüstung) и злое.

Хайдеггер через разговор переходит к теме опустошения. Старший замечает, что они уже на марше в плен решили долго не говорить об опустошении (Verwüstung) родины. Если это становится неизбежным, то должно происходить собранно, по высшим меркам и без ложной страсти. Ибо опустошение не только со вчерашнего дня; оно не исчерпывается в зримом и осязаемом; его нельзя вычислить перечислением разрушений и уничтожения человеческих жизней. Старший: поскольку опустошение более глубокого и дальше идущего существа, их размышление снова и снова будет к нему возвращаться. При этом они, вероятно, всё яснее узнают, что опустошение земли и уничтожение человеческого существа есть само злое (das Böse). Младший уточняет: под злым они имеют в виду не морально плохое, а злобное (das Bösartige). Старший сомневается: можно ли говорить, что злое есть злобное? Скорее злобное есть по виду (Art) злого. Младший: пока под именем «злое» имеют в виду только морально предосудительное, предложение «злое есть злобное» имеет смысл, если мыслить злобное не из морального. Старший спрашивает, откуда же иначе. Младший: оттуда, куда отсылает слово «злобное»: злобное есть мятежное (Aufrührerische), которое покоится в яростном (Grimmigen), так что это яростное скрывает свою ярость, но постоянно угрожает. Существо злого есть тайная ярость (Ingrimm) мятежа, который никогда полностью не разражается, а когда разражается, ещё притворяется и в своей скрытой угрозе часто выглядит так, будто его нет. Старший: тогда мог бы быть глубокий смысл в том, чтобы сказать: злое есть злобное. Младший: яростное, существуя в злом, отпускает мятеж и сумятицу (Wirrnis). Старший: если злое покоится в злобном, которое внутри себя ярится (ergrimmt) о своей собственной ярости и оттого постоянно яростнее, тогда злобное было бы чем-то волевым (Willensmäßiges). Младший высказывает догадку: возможно, сама воля есть злое. Старший боится даже подозревать нечто столь дерзкое. Младший говорит, что это не его мысль, но она его не отпускает с тех пор, как он услышал её где-то как предположение.

Опустошение и мораль, Ницше.

Хайдеггер показывает, что, по мнению Старшего, указание на злое помогло яснее видеть в опустошении, прежде всего как мы не должны с ним встречаться. Младший: опустошение, которое они мыслят, не есть злое в смысле моральной порочности его мнимых виновников; само злое как злобное опустошает. Поэтому моральное негодование, даже если оно сделает своим рупором мировую общественность, ничего не может против опустошения. Старший: потому что моральное превосходство никогда не может схватить злое, не то чтобы устранить или смягчить. Младший: даже сама мораль и все попытки через неё дать народам мировой порядок в перспективе и мировую безопасность в достоверности могли бы быть порождением злобного — точно так же как пресловутая мировая общественность остаётся, вероятно, образованием и продуктом процесса, который они называют опустошением. Старший напоминает о Ницше: Ницше истолковывал мораль (платонически-христианское учение о нравах и его секуляризованные формы) как явления воли к власти и поместил своё мышление «по ту сторону добра и зла». Но, по мнению Младшего, Ницше не познал, что это «по ту сторону» как царство чистой, пришедшей к себе воли к власти должно остаться лишь противо-миром (Gegenwelt) к платонически мыслимому миру. Поэтому его учение о «дисциплине и селекции» есть лишь крайнее утверждение морали. Если же сама воля есть злое, то менее всего царство чистой воли к власти есть «по ту сторону добра и зла», если вообще может быть по ту сторону злого.

Пустыня (Wüste) и оставленность бытием.

Младший и Старший соглашаются, что опустошение есть далеко упреждающее событие, через которое все возможности, чтобы в области его господства взошло и расцвело нечто сущностное, подавляются в корне. Это подавляющее прячется за соблазнительным (Verfängliche), выступающим в облике якобы высших человеческих идеалов: прогресс, нестесняемое повышение достижений, равномерная возможность работы для всех, всеобщее благосостояние. Собственно опустошающее, злобное состоит в том, что эти цели одерживают различные человеческие типы (Menschentümer) так, что они обращают всё на осуществление этих целей, тем самым безоговорочно осуществляют опустошение и закрепляют его в его собственных следствиях. Это опустошение не есть следствие мировых войн; скорее, мировые войны сами суть следствие опустошения, которое уже столетия подтачивает землю. Поэтому отдельные люди и банды людей, которые должны разжигать и поддерживать следствия опустошения, могут быть лишь подчинённого ранга; они — свирепствующие функционеры своей собственной посредственности.