Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 4)

Это основное условие, поясняет Хайдеггер, есть готовый взгляд на то, что всегда уже властвует в открытом, куда любой обходной путь есть окончательный ложный путь, что может быть схвачено собственно и эксплицитно только простым подведением. Этот открытый взгляд смотрит способом, который рано в начале греческо-западной философии был определён как νοεῖν: восприятие (Vernehmen) и воспринятие. Слово означает в своём сущностном понятии двоякое: восприятие как принятие (Hinnehmen), допущение-подойти-к-себе того, что приходит в смысле вы-ступления, а именно из сокрытого; и νοεῖν означает одновременно восприятие в смысле пред-взятия (Vor-nehmen), т. е. предварительного взятия в принятии. То, что таким образом в таком восприятии вос-принимается и пред-принимается, есть выступление из сокрытого. Из правильно понятой сущности νοεῖν (воспринятия) мы можем получить указание на сущность того, что в таком восприятии воспринимается. То, на что направлено νοεῖν, называется εἶναι; воспринятое в νοεῖν есть бытие. Тем более необходимо не истолковывать νοεῖν неверно. И мы, согласно сказанному, уже не думаем больше о позднейших и всё ещё действующих истолкованиях νοεῖν и εἶναι, т. е. об объяснениях изречения Парменида: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι — «Ибо то же самое / восприятие есть как так и бытие». Так, несообразно возвращаясь мыслью к греческой философии, νοεῖν переводили как мыслящее сознание, а εἶναι как предмет сознания; и поскольку сознаваемое зависит от сознания, бытие есть также = мыслимость, бытие есть абстракция мышления. И изречение Парменида тогда считается самым ранним свидетельством нововременного истолкования бытия.

Но, предостерегает Хайдеггер, мы оставляем позади настоящее и прошлое истории философии и тем самым способ сказанного и, более того, несказанного «воздействия» того изречения и обдумываем только ещё возможное теперь неправильное истолкование данного теперь истолкования. Ясность в этом необходима и для нашей задачи, поскольку философия Аристотеля, в которой завершается чисто греческое мышление, движется в основной установке, которую высказывает то изречение Парменида. Как Аристотель в деталях относится к «учению» Парменида, для этого изначального согласия в основной установке имеет совершенно подчинённое значение.

Νοεῖν в смысле принятия можно было бы легко превратить в простую «пассивность» в значении «дать себя переубедить». Однако греческое слово νόος, νοεῖν, νοεῖν означает, напротив, то, что мы называем «чуять», «чутьё»: пред- и вы-хватывание, вы-сматривание, вы-слеживание и пред-чувствование, т. е. отношение к ещё далёкому, которое по обычному взгляду ещё не «есть здесь»; мы, современные люди, привыкшие к «успеху», видим в действующем только действительное и тем самым сущее и едва ли ещё догадываемся, что и как в пред-чувствованном уже и, быть может, единственно истинное бытие может себя открыть. Νοεῖν есть изначальное отношение, а именно сама себя, так сказать, вы-чувствующая и тем самым уже в известной мере открывающая готовность к тому, что из себя выходит и само есть это выхождение и ничего, кроме этого.

Выхождение из сокрытого выходит в несокрытое, точнее, в несокрытость (ἀλήθεια). Но эта несокрытость не стоит теперь, так сказать, для себя «уже» и «где-то» наготове как область приёма для выхождения, но само вы-ступление, поскольку оно существуют (Ereignis), приносит одновременно с собой несокрытость как бытие; ἀλήθεια принадлежит к εἶναι, несокрытость принадлежит к выхождению, т. е. к бытию. И потому бытие как выхождение впервые вы-водит также сокрытость и сокрытое, поскольку теперь только в несокрытости сокрытость как таковая, как оставленное в выхождении этим выхождением, становится открытой, несокрытой и тем самым сущей. Однако несокрытость принадлежит не только к бытию (εἶναι), но, хотя и иным образом, также к νοεῖν. Каким образом, уже было указано: восприятие как вы-чувствование и пред-принимание есть вы- и пред-хватывание в нечто такое, откуда ему вообще должно прийти нечто; само восприятие как таковое вбирает себя в несокрытость, которая, однако, как таковая уделяется ему только через и как само бытие. Бытие приносит с собой также восприятие и простирает в несокрытость; они имеют к ней как к тому же самому «отношение»: бытие (εἶναι) и восприятие (νοεῖν) принадлежат вместе в несокрытости. Это совместное-принадлежание говорит: они суть, а именно в таком отношении к той же несокрытости, одно и то же: «то же самое, а именно / восприятие есть как так и бытие». Сокровеннейшее и наиболее скрытое содержание этого изречения содержит, таким образом, указание на это «одно и то же»; поэтому оно стоит в простейшем ударении в начале: τὸ γὰρ αὐτὸ — «то же самое, а именно...». Изречение не хочет сказать ничего ни о νοεῖν, ни о εἶναι, причём в отношении к νοεῖν, но хочет сказать, что они суть одно и то же. Это одно и то же есть собственно сказанное. Изречение называет нечто, что в известном отношении изначальнее, чем бытие и восприятие — ἀλήθεια. Но она, однако, снова принадлежит к бытию и ему одному и изначально; ибо и восприятие есть только воспринятие, если оно «есть» и, следовательно, принадлежит бытию. Изречение есть изречение о самом бытии-как-событии (Seyn) и его сущности. Но изречение не хочет сказать, что бытие и восприятие («мышление») суть нечто безразличное; так как раз тогда само одно и то же как безразличное исчезло бы, поскольку оно тогда было бы взято и распределено между обоими. К этому действительно приходят позже.

Это τὸ αὐτό — «одно и то же», несокрытость — не вопрошается само в своей сущности и тем более не вопрошается назад в свой собственный сущностный Grund, тем более что отсутствует всякий повод к таким вопросам, ибо Парменид называет только это «одно и то же»; он не развёртывает его даже так далеко, как это было попытано в предыдущем. В этом развёртывании не было и нужды, поскольку это τὸ αὐτό, ἀλήθεια, было для греков ясным и отчеканенным как отмеренная им сущность самого бытия; правда, потому оно и было испытано как то, что должно было остаться недоступным вопросам областью для всех вопросов, которые им были заданы для развёртывания. Поэтому стало даже необходимым, чтобы τὸ αὐτό, одно и то же, несокрытость, стало безразличным в своей изначальной сущности, хотя и не могло быть устранено, потому что всё же всегда как-то спрашивалось о бытии сущего. Но νοεῖν и εἶναι, поскольку одновременно изменялись они и их истолкование, разошлись и стали тем, что противостоит друг другу, двумя «сторонами», наконец, «субъектом» и «объектом». Однако и противостояние должно было оставаться признанным в качестве отношения и определено, а именно как отношение между мышлением и «бытием». Так оно затем и объяснялось согласно возникшим тем временем постановкам вопросов либо из одной, либо из другой из двух «сторон». Отношение бралось как «результат» и следствие причинно действующей встречи двух сторон или же, в лучшем случае, как то, что дано одновременно с субъектом и объектом. В предложении: отношение между субъектом и объектом дано одновременно с субъектом и объектом, — полагали, что взошли на вершину превосходнейшего усмотрения. Однако это предложение есть мудрость, которой не делается несправедливо, если принимать её как безмыслицу, ибо с субъектом и объектом, правда, дано это отношение, и притом уже в совершенно определённой чеканке. Но как же даны сами субъект и объект? Делают вид, будто они упали с неба. С седьмого неба само собой разумеющегося? Но если ни средневековье и тем более античность не знали ничего подобного субъекту и объекту, как же случилось, что отношение субъект-объект стало господствующим и так впервые стали возможны субъект и объект? Этот вопрос, по Хайдеггеру, не имеет в виду исторический вопрос, который хотел бы только разузнать о причинах существующего сегодня и с Нового времени, но есть исторический вопрос: что «случилось» и «случается», что ἀλήθεια, истина, превращается в отношение субъект-объект? Что со-бытийствует, что само бытие допускает это превращение? И не заключает ли в себе именно это превращение ту судьбу, что нам и предкам уже давно то изначальное отношение к бытию хотя и не уничтожено, но ввергнуто в своеобразную забытость (Из раннего сияния ещё поздний отблеск, утраченный и неведомый).

Далее Хайдеггер перечисляет основные темы, которые будут рассмотрены: 1. Аристотель, Phys. B 1; 2. изречение Парменида τὸ γὰρ αὐτό...; 3. Гераклит (Λόγος, δίκη, πόλεμος, οὐσία); 4. Анаксимандр. Здесь, по его словам, идёт не исторический путь объясняющего дедуцирования, но историческое перемещение нашего исторического мгновения в историю изначального начала приводится к слову. При этом никогда не достаточно мыслить отдельные понятия просто «по-гречески» и никогда достаточно понимать целое изначальной философии из греческого понятия бытия, но единственная нужда в том, чтобы знать первый Anfang изначально из необходимости другого Anfang. Это знание есть плыть в ветре преодоления метафизики. Только в таком знании истолкование οὐσία имеет свой Grund и свою «цель»; иначе оно остаётся историческим занятием и самое большее — приведением отклоняющегося от прежних воззрения.