Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 17)
Хайдеггер вводит здесь решающее определение: историческим мышление становится впервые, когда ему удаётся из истины бытия-как-события прежде помыслить само бытие-как-событие — событие (Er-eignis). В таком мышлении коренится то предчувствующее, не-знающее знание будущего, которое вместо «системы» требует обдумывания (Besinnung) и переносит человека в царство гибелей (Untergänge). Ибо это и есть история: выпадение бытия-как-события и падение человека в расселину, которую это выпадение в своей тишине разверзает, пока оно ещё остальным оставляет сущее, дабы они распространяли на нём свои успехи и удостоверялись в своей устойчивости.
Только мышление бытия-как-события, которое мыслит исторические мгновения существования (Wesung) бытия-как-события как необходимые решения в сущем, может ещё называться мышлением. Отказ от всего лёгкого кажимого существа прежней философии становится очень жёстким. Произведение, которое остаётся совершить, становится очень простым и малым по размерам; безмолвная подготовка, которую предстоит совершить для такого мышления, истощит лучших. Доселе неведомая строгость притязания, чуждая благость сокровеннейшего согласия, редкость слова, освобождение от всего несообразного, постоянное упражнение в пребывании-знающим того знания — это есть наименьшее, чего это историческое мышление требует от своих мыслителей и пред-мыслителей (Vordenker).
Простота присутствия-бытия (Da-sein) должна столь решительно проистекать из сущности бытия-как-события, что человек, основанный в присутствие-бытие, с которым другой Anfang (другое начало) себя подготавливает, не нуждается больше даже в отталкивании от прежней последней эпохи — Нового времени. Хайдеггер поясняет: ибо этим самым в жёстчайшем отталкивании снова начинается зависимость от прежнего и тем самым неуверенность в собственном. Как близко лежит отставлять простое против гигантского; но одни лишь неверные истолкования и ослабления должны были бы наступить при таких сравнениях. И гибельнейшее недоразумение возникло бы в том направлении, что оба — простое и гигантское — так формульно сдвинутые друг против друга, попадают на одну и ту же плоскость «истории» (исторического продолжения), и тогда решающее никогда не будет схвачено: а именно то, что из другого начала начинается совершенно другая история.
5. Исчисление и приключенческое (Abenteuerliche) как его сопутствующее явление. Невычислимое (Unberechenbare)
Хайдеггер вводит понятие невычислимого (Unberechenbare) не как границы исчисления, а как того, что уже наступило, как только счёт (Berechnung) становится существенным для человеческого-бытия в его качестве субъектума — то есть для человека, понятого как несущее основание для сущего в целом. Субъектум здесь — не психологическое «я», а метафизическая инстанция, для которой сущее становится предметом исчисления. Невычислимое есть не произвольная величина внутри произвольного счёта, но само событие, начинающееся одновременно с господством исчисления.
Сначала те, кто стали прислуживать такому счёту, взяв на себя его ведение и управление, будут менее всего затронуты невычислимым — во всяком случае не так, чтобы оно само могло разрядиться в определяющее основное настроение (Grundstimmung). Невычислимое скрывает себя, и человек, не зная этого, находится в бегстве от него. Оба — человек и невычислимое — движутся прочь друг от друга, и всё же, по мысли Хайдеггера, они движутся навстречу друг другу в истине бытия-как-события (Seyn). Это парадоксальное «навстречу в удалении» и составляет глубинную динамику эпохи.
Бегство перед невычислимым, на какой ступени Новое время теперь стоит, принимает сначала образ культурного бизнеса (Kulturbetrieb). Этим дают себе уверение не презирать высочайшие ценности, а напротив, быть их герольдом. Так занимают как бы все пространства, из которых, быть может, всё же мог бы прорваться натиск непредвиденного. Хайдеггер показывает, что это приносит замедление в собственный ход эпохи и гонит её ещё раз в области прежнего производства (Betrieben), которое теперь просто изменяется и с другими средствами и целями делается заново. В «храме искусства», например (или «культурный зал» в Нюрнберге), производство культурной политики как производство само стало на место Бога, которому принадлежит «храм». «Храм» сам стал тем самым мероприятием и учреждением этого безбожного обожествления производства — процессом чудовищнейшей, но неудержимой и сущностно-соразмерной путаницы нововременного человеческого-бытия.
Последовательность, с которой меры напирают друг на друга, есть знак того, что здесь все вожди не только ведомые, но принуждённые — без того чтобы предчувствовать направление принуждения и само принуждение в его метафизической сущности. Сущность «искусства» и сущность «храма» стали здесь, в сцеплении их вырванного с корнем не-существа (Unwesens), оборонительным учреждением — и притом бессознательным — против непредчувствуемого невычислимого. Поэтому как бы ни было сделано по «качеству» ещё много «ничего плохого» для заполнения такого учреждения, никогда этим не может быть создано нечто исторически существенное. Причина в том, что такое делание заранее само себе застроило пространство, из которого преобразующие необходимости — прежде всего настраивающая власть (stimmende Macht) самого невычислимого — ударили бы человеку навстречу.
Здесь Хайдеггер совершает поворот к анализу полноты исчисления. Если, к чему теперь начинается начало, исчисление и планирование распространяется до «безусловной» полноты, то невычислимое одновременно перемещается в ближайшую близость и в образ полностью отсутствующего. То распространение, однако, начинается с того, что прежние, исторически выросшие, из необходимости бытия проистекшие формы «культа» (храм, места посвящения, места битв) и «культуры» на основе историографических знаний делаются производственными учреждениями. Так каждый может быть натаскан на их оперирование для всеобщей общеполезности.
Тогда приходит к славе тот двусмысленный, в основе же разрушительный род людей, который с большим искусством и даже прилежанием добывает себе всё прежнее «хорошее» в знаниях и суждениях. С этим снаряжением он ставит себя на службу исчислению, одновременно всё принижая и подозревая, что ещё могло бы возбудить видимость, будто оно способно ещё раз выступить на свет как источник тех знаний и мер. Хайдеггер констатирует: лежит в сущности исчисления и планирования, что оно нуждается в историзме (Historismus) во всех отношениях и во всех областях, укрепляет его и как исчисление вырабатывает и поддерживает фальшивомонетничество в стиле гигантского. Но эти процессы удерживаются уже вне «личных» намерений и установок и не являются более возможным предметом «критики». Однако даже если это усмотрено, всё ещё недостаёт предпосылок, чтобы внутри господства исчисления натолкнуться на невычислимое, не лишив его тотчас снова через объяснение и истолкование его настраивающей власти.
6. Искусство
Мнимое преодоление «эстетизма» XIX века сегодняшним искусством, по мысли Хайдеггера, отнюдь не знаменует собой преодоления эстетики как таковой — то есть первенства переживания (Er-leben) и красоты. Напротив, происходит нечто обратное. Поскольку переживание изъято из гедонизма единичных (эстетов) и обобщено на всех, первенство переживания становится хотя и неприметно само собой разумеющимся, но выигрывает от этого в упорстве. «Эстетизм» показывается теперь только как робкая прелюдия массового учреждения; он не преодолён, а впервые поставлен на полную свободу. Хайдеггер приводит доказательство: чтобы спасти «художественность» нового искусства полностью как новую, необходимо апеллировать к «задаче», которой, например, определённые постройки «служат». Через это очевидно выступает на свет, насколько здесь эстетическое поставлено на службу политическому и тем самым именно как эстетическое и оказывается. Решающим здесь является одно только политическое, чья сущность проявляется в том, чтобы со всей решительной полнотой брать всё на свою службу.
Это учреждающее исчисление (einrichtende Berechnung) есть нечто новое. Хайдеггер совершает поворот: но это новое состоит не в искусстве и его необходимости, а в том, как искусство как таковое — вообще как нечто прежнее — смещается на службу самообеспечения (Selbstsicherung) субъектума. Субъектум здесь — человек, понятый как несущее основание, которое стремится обеспечить самое себя через овладение сущим. И вопрос стоит не так: является ли искусство «новым»? Вопрос стоит так: имеет ли оно ещё изначальную необходимость? Само искусство должно сперва пройти через решение, которое, однако, по своей сущности не может пасть «над» искусством, как будто бы это был наличный и всегда подлежащий пестованию предмет. Решение падает в сущности самого бытия-как-события (Seyn): нуждается ли его вынужденная им истина в искусстве как её в-произведение-установлении (Ins-Werk-setzen). «В-произведение-установление» означает здесь такое свершение истины, при котором она обретает своё место и форму именно в произведении искусства.
Хайдеггер фиксирует единственное этого решения. Оно лежит в условиях, которые должны быть выполнены, чтобы решение стало осуществимым. Это, во-первых, освобождение от всего привычного художественного производства (Kunstbetrieb), от всех как раз теперь чрезмерно сильных принуждений исторического знания и прежде всего исторических «обязательств». Во-вторых, это вы-ставление (Sichaussetzen) нужде бытия-как-события — риск блуждания (Irre) и долгой нерешаемости (Unentscheidbarkeit). В-третьих, это мужество обходиться без «искусства», то есть без того, что теперь единственно возможно, без исторического художественного производства, и на время — для существенных людей — рисковать высочайшим: покинутостью бытием (Seinsverlassenheit) сущего как исторической истиной. Под «покинутостью бытием» понимается такое состояние, когда сущее предстаёт как лишённое своей бытийной основы.