Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 16)
Хайдеггер эксплицитно указывает на единственное, но никогда не вынудимое в переходе: это освобождение от всего историографического (Historischen) через вхождение в историю (Geschichte). И это в переходе оказывается незащищённым и неопоренным присутствием-бытием (Da-sein) — полным сокрытием всех целей и выставлением всех притязаний на цели. История и есть это «Нет» отказа (Verweigerung). Стоять в истории значит: не отказывать себе в этом отказе через историографические увертки, но обращаться к нему как к нужде, которая происходит от нуждаемости (Notschaft) Бога. Нуждаемость Бога в том, что он нуждается в «между» — в том промежутке, в котором он оборачивается против человека, чтобы быть себе самому уделенным. Отказ выдерживается, удерживается в открытом своего существования через отказ от историографически постижимых подмог и перетолкований. Этот отказ и есть сила развёртывания той нужды в настраивающем (stimmenden) мышлении, сказании и творчестве стражей бытия-как-события. Такая стражность (Wächterschaft) и есть вхождение в историю: переход.
Если бы мы захотели доставить этому переходу «цель», то это был бы знак, что мы ему не принадлежим, а лишь переносим прошедшее историографически в будущее. Пока человек имеет «цели», он хотя и удов-летворён, но также и изъят из нужды Бога. Человек отступает перед бытием-как-событием и снова занимается всё более тайным замедлением решения. Он становится всё жаднее до переворотов, в которых он перекатывается в безграничную эксплуатацию устроенного и на эту эксплуатацию всё более исключительно приуготовленного «мира».
В переходе история впервые становится историчной (geschichtlich), бытие-как-событие вдвигается в свою истину, со-бытие (Er-eignis) просветляется. Бог и человек стоят в широчайшей дали друг от друга и знают эту бездонную «между» как дарение своего сущностного основания. Когда основание стало без-основным (grund-los) вплоть до бездны (Ab-grund), от-каз (Ver-weigerung) и есть само со-бытие (Er-eignis). Бытие-как-событие более не есть добавление к сущему, но происхождение его истины. Это и есть подготовка времени бытия-как-события.
Переход есть одновременно изменение прежней сущности человека, а не просто переворот внутри прежней сущности (animal rationale). Это изменение сущности переносит определение человека в тот определяющий Grund, который есть само бытие-как-событие. Последнее как со-бытие (Er-eignis) вынуждает присутствие-бытие (Da-sein) и как ин-зистентного (Inständigen) его — человека. «Изменение» (Wandel) есть эмиграция человека из его прежней сущности, которую он может оставить лишь в существенном рывке (Ruck). Силою этого рывка он вдвигается в единицу удаления (Ent-rückungseinheit) присутствия-бытия. Последняя форма прежней человеческой сущности, ещё находящаяся в своём завершающем развёртывании, есть субъектум (Subjektum) — человек, понятый как несущее основание всего сущего. Из его магического круга человек не может выйти «из себя», если здесь «самость» означает деятельность произведённых им учреждений для о-предмечивания сущего как обеспечения субъектума.
Хайдеггер вводит здесь решающее различие между толчком и рывком: чтобы тот рывок случился и случился так, как он должен случиться как сущностно-исторический — а именно в предельной тишине простого и единственного, — рывок должен произойти (entspringen) из толчка (Stoß), каковым и является со-бытие (Er-eignis) самого событийствования (Ereignung). «Событийствование» — это свершение события как такового. Само событие (Ereignis) не даёт себя пред-чертить и не может быть доказано в сущем. Ибо то, что до сих пор значило для сущего, остаётся действительным и впредь для всех, кто доводит прежнее до завершения и должен долгое время держаться в нём — для тех, кому всё встречающееся становится историографическим (historisch), кого ничто иное не может затронуть, если оно не было бы уже заранее историографически пересчитано.
Тому толчку, которому рывок сущности в истории человека проистекает, человек может только соответствовать и следовать через прыжок в незащищённое и неопоренное присутствия-бытия (Da-sein). Высочайшее, то есть созидающее обособление (Vereinzelung) единичного в присутствие-бытие не может больше измеряться через «субъективизм» и «объективизм». В присутствии-бытии всякий взгляд и шаг, всякий удар и каждое слово исторически ин-зистенциально (geschichtlich inständig) в истине бытия-как-события — как крик нужды ликования в между-основании решения, которое поворачивает Бога к человеку, а человека удаляет от Бога.
4. Мышление бытия-как-события (Seyn) и история
Мы знаем будущее, предчувствуем бывшее (Gewesene) и не знаем настоящего. Будущее мы знаем, потому что заданное — то, что вверено человеку как его историческая задача, — стоит в истине, а именно поскольку оно есть основание истины бытия-как-события (Seyn). Это знание будущего есть вопрошающее знание. Мы знаем — именно вопрошая — будущее бытия-как-события, но не знаем заранее грядущее сущее. Хайдеггер подчёркивает: знать грядущее сущее не только невозможно, но и недостойно человека, поскольку такое знание тотчас и навсегда лишило бы его возможности творчества. Творчеству же свойственно именно не знать, куда (в какое состояние сущего) оно идёт.
Бывшее мы предчувствием. Ибо с-данное (Mitgegebene) — то, что сопринадлежит нам как переданное, — хранит как сущее некое бытие-как-событие (Seyn), которым мы хотя и не властны более, которое мы также никогда не осуществляем в его прежней истине, но которому мы тем не менее можем следовать в мысли (nachdenken). Мы должны быть способны на это в предчувствии бывшего, если начальное (Anfängliche) нашего происхождения должно бытийно-исторически перерасти собственную современность и так встроить нас в необходимость бытия-как-события. Настоящего мы не знаем, потому что наличное (das Vorhandene) всегда остаётся прежним — в образе именно того, что подлежит изменению в ближайшее время. Перед современностью — понимаемой как проход переходящего мгновения истории — вдвигается как раз вычисляемая смесь прошедшего и спланированного. Поэтому современное в этом смысле (наличное) производит острейшее оттеснение от того, что в это время собственно случается. Каждая эпоха знает эту современность менее всего. Так случается, что все пред-приятия (Vorkehrungen), которые на переднеплановой современности делаются для овладения действительным и его продолжения, никогда не делают историю. Они, в свою очередь, только делаются — и не фактами и мнимыми обстоятельствами, но историей бытия-как-события, чей проход сама современность к своему времени себе заслоняет.
Здесь Хайдеггер совершает поворот к определению особого рода знания: предчувствующее, не-знающее знание есть в себе же из изначального собирания подготовка другой истины бытия-как-события — той, в которой вообще эта истина как таковая становится нуждой основания и тем самым само бытие-как-событие собственно как изначально исторически испытанное. Мышление становится теперь не впервые историческим на основе истории (Historie) — то есть историографии как способа овладения прошлым — и исторического включения его прошлого, но из сущности самого бытия-как-события и его истины.
Правда, кажется, что в гегелевской систематике история истинно включена, так что собственная позиция Гегеля предстаёт как необходимая ступень внутри истории. В самом деле, история включается в систематику — это не только кажется. Но через это выходит на свет, что систематика (как диалектика абсолютного представления Абсолютного) нуждается в ступенях представления, которые в своей необходимости одновременно как формы переносятся назад в прошедшее. В истине не систематика исторична (самое большее — абсолютно историографична), но история систематически сделана и тем самым в своей сущности уничтожена. Гегель предстаёт только как необходимый в единстве ступеней его абсолютной систематики, и его мышление поэтому исторично лишь на основе того, что он делает историографию абсолютной, в смысле диалектики исчисляет историю. Тем не менее с тех пор остаётся некоторая связь между мышлением (философским) и историографией, и в течение XIX века приходит к образованию того загадочного вопроса, который бьётся над отношением «систематики» и истории, не приходя к ясности, так как для обсуждения этого вопроса не подготовлена почва. С тех пор обозначают вообще мышление — без исторической ориентации и опоры — как «систематическое», даже если оно не направлено на изготовление систем. Перенесение «правильности» и «значимости» на философское мышление и обратное отношение значимости к ценностям ведёт затем наконец в «проблему» отношения ценностей самих по себе к «историческому» развитию и изменению. Результат полного удаления от мышления и истории есть «проблема» «историзма».
Иначе, чем Гегель, Ницше приводит историю во внутреннюю связь своего мышления. Хайдеггер отмечает: не так, как будто изготовление такой связи было бы для него задачей, но его мышление принуждает его в историю с принуждением, имеющим сущностно-определяющий характер. История становится для Ницше историей «идеала» (морали), и его мышление есть не только переворачивание «идеала», но его устранение. Из усмотрения необходимости этого устранения открывается ему история как история «идеала». Преодоление же «идеала» необходимо, если эпоха должна быть выведена из её слабости и бесцельности. Ницше мыслит в широких проходах по крайней мере по форме «мировоззренчески». «Идеал», «ценности», мораль и прежде всего «человек» — схваченный биологически-психологически — господствуют над его областью мышления, которое впервые с «волей к власти» и «вечным возвращением» — и также с этим не в последней решительности — возвращается в собственно всегда им разумеемую область метафизического. Историчность истории проистекает не как у Гегеля из абсолютности исторической систематики, но мышление, которое уже выпадает из времени систем, испытывает себя в необходимости решений истории. Тёмным остаётся при этом — согласно неопределённости оформления «метафизической» области — повсюду связь между «историей» и «вечным возвращением», если не хотеть довольствоваться внешней связкой.