Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 14)

В первом наброске сущность истории может быть прояснена так: история есть обратное-основание (Rückgründung) в сокрытое и забегание (Vorsprung) в ещё нерешённое. То, что приходит в «историю» стоять, впервые становится историческим. Тот обратно-основывающий забег нуждается в человеке как в том, кто им несом и одолевается, но никогда так, будто бы история впервые делается через человека. Поэтому сущность человека должна быть основана в истории, что включает в себя, что сущность истории может быть мыслима только тогда, когда она понята без отношения к человеку и не как «человеческий» род бытия. Это трудно для ходячих способов мышления, тем более что выходит на свет, в чём сочленена сама сущность истории — в бытии-как-событии (Seyn), которое ведь уж тем более уклоняется от обычного представления и самое большее может предстать глазам как пустейшая схема предметности вообще.

Отсылка всякого обдумывания истории в область истории бытия-как-события (Seyn) тотчас достигает существенно более изначального положения вопрошания, чем всякое «метафизическое» рассмотрение. Ибо это всё ещё оставляет бытие-как-событие (Seyn) невопрошенным и получает самое большее ту почву, которую сама западная история уже положила как свой Grund, если и не перенесла в истину знания. Только в преодолении «метафизики» сущность истории становится зримой. Она показывает себя тогда как соединяющая (sich vereinigende) сила сокрытого нерешённого, того, что в себе есть решение и событийствование (Ereignung), — бытия-как-события (Seyn). Западное черпает из этого в свою истину понуждающего бытия-как-события (Seyn) свою сущностную силу, но также все пути и ложные пути не-сущности своей истории, странное первенство среднего определяются им.

«Метафизическое» истолкование «Нового времени» хотя и перепрыгивает уже всякое «историческое» объяснение и тем не менее остаётся тоже лишь первым передним планом. Своей собственной эпохе мы, кажется, всегда слишком близки, даже если она обладает протяжениями, через которые Новое время указывает на столетия назад и на столетия вперёд. Несмотря на это, собственная эпоха — не простое «настоящее» — отодвинута от нас снова дальше — силой непосредственного развёртывания её чуждых сущностных сил. Поэтому обдумывание собственной эпохи может скорее встряхнуть безрешительное, если это должно было стать властью времени. Обдумывание может тогда послать указание в нерешённое, как стрелу во тьму.

Указание на бытийно-историческую сущность Нового времени, по Хайдеггеру, подготавливается через «метафизическое» истолкование, которое узнаёт, что и как сущее вступает в пред-ставленность, причём представления, в котором человек представляет сущее перед собой так, что он может быть уверен в сущем и истина может считаться для него как уверенность: мир становится картиной и «субъектумом» человек. В этом истолковании «мир» и «человек» различены как «полюсы»; оно само нововременно и потому ещё доступно нововременному человеку, так что он в нём не узнаёт почти ничего, кроме само собой разумеющегося, которое ещё можно высказать, но с которым — для нововременного счёта — уже ничего больше «не поделаешь». Уже «метафизическое истолкование» превосходит меру нововременного обдумывания, что означает не что иное как прекращение метафизики. Поэтому размышление может быть побуждено только к следующему шагу, в котором вопрошается ещё, в какой мере именно оба эти процесса — становление-картиной мира и становление-субъектом человека — принадлежат вместе и где следует искать Grund совместной принадлежности. Она не может быть определена ни только от мира (объекта), ни от человека (субъекта) и уж тем более не из отношения субъект-объект. Ибо это уже основано в правильности представления, в том, что истина стала правильностью и начала становиться в конце греческой философии, которая не знает ни «субъекта», ни «объекта». (Бытийно-историческое происхождение правильности из необоснованности ἀλήθεια и из бессилия φύσις.) Нововременная метафизика — её истолкование сущего и истины — стоит под сущностной властью более старого бытийно-исторического решения, и притом способом, который принуждает постигать Новое время бытийно-исторически из господства не-сущности бытия-как-события (Seyn). Чем менее мы следуем близлежащему заблуждению — считать не-сущность только негативно, тем беспрепятственнее развёртывается прасила (Urmacht) не-сущности. При этом развёртывании она приводит в игру свою собственную власть: что она скрывает себя в свою не-сущность и толкает эпоху всё больше на то, чтобы сделать свою собственную величину (гигантское) прислуживающей этому сокрытию. Гигантское есть сокрытие махинации (Machenschaft) — одной необходимости φύσις и φύσις — той нужды сокрытого Anfang’а истории бытия-как-события (Seyn).

С сокрытием не-сущности бытия-как-события (Seyn) само это удерживается в безразличие (Gleichgültigkeit); отдалённое, уже не понимающее себя как таковое следствие есть отчуждение по отношению к философии, и причём из-за действительного больше-не-нуждания в ней из действительности нововременного мира и действительного переживания (Erlebens).

Покинутость бытием (Seinsverlassenheit) сущего есть следствие развязанного господства не-сущности бытия-как-события (Seyn), махинации (Machenschaft). Развязанное скрывается вернее всего и полнее в связи (Bindung), которая всецело принадлежит счёту, в устройстве, селекции и планировании. Здесь махинация ищет себе свою «сущность» в сущем. Уничтожит ли не-сущность бытия-как-события (Seyn) сущее или должно оно толкнуть на нужду и сослужить сущности острейшую службу? Откуда же тогда не-сущность в бытии-как-событии (Seyn) и почему сокрытие не-сущности? Это кажутся «спекулятивными» вопросами, но это только исторические вопросы нашей длиннейшей истории, что мы впервые полностью узнаем тогда, когда упростимся до безжалостности обдумывания и согласимся в вопрошаемости.

Ибо западная судьба обусловлена и определена немецкой. Немцы должны, выданные в широчайшие противоположности, воздвигнуть глубочайшую сущностную форму истории. К этому приходит над ними тайная и опасная и двусмысленная подготовка — исполнение крайнего в устройстве, планировании и селекции вплоть до края безосновности (Bodenlosigkeit) — дабы это обратилось в истинную бездну (Abgrund), когда не-сущность бытия-как-события (Seyn) уступает сущности и эта как решение ещё раз с сущим пытает единственное: борьбу за сущность бытия-как-события (Seyn), которое как со-бытие (Er-eignis) со-бытийствует богов людям и этих — богам. Между-игра (Zwischen-spiel), которая на время даёт властвовать ничто, дабы блеск дарения (Schenkung) лёг над испытанной сущностной формой вещей.

Эта история больше не знает места игрища не-сущности бытия-как-события (Seyn): «культуру»; она требует людей, которые, быть может, чужды сегодняшним своей тишиной и неиссякаемой силой почитания, если бы сегодняшний человек вообще мог иметь глаз для рода будущих, которым всё есть образующееся и становящееся охранение (Wächterschaft) бытия-как-события (Seyn). Так должен кто-то стоять далеко вне эпохи и тем не менее быть совсем близок ей; каждый должен учиться снимать с себя историческое вычисление (historische Rechnen) как привычку, которая тотчас расстраивает всякое обдумывание при любой попытке. Ибо только этот счёт — не обдумывание, которое не допускает осуждения не-сущности, — только вычисляющее «оценивание» ведёт к неистинному не-узнанию сущностных сил, т. е. к заблуждению «критики культуры», чья ревностная забота о «упадке» «культуры» обязывает человека к «культуре» ещё более тяжко, чем сам культурный бизнес, тем более что «заботы» со временем находят слух, так что медленно «хорошее прежнее» ценится всё больше и всё снова приходит «в порядок». Здесь тогда ещё основательнее преграждается путь к единственно необходимому: утверждать сущностные силы эпохи вне правил игры вычисляющего пессимизма и оптимизма и одновременно подготавливать другую эпоху, не впадая в жалкую роль «противника» теперешней. То «Да» относится не к наличному, сущему, но к истории бытия-как-события (Seyn), которая, правда, не нуждается в утверждении. Если вообще здесь можно говорить о гибельности, то её нужно найти в том, что «культурный бизнес» и «культурная забота» оба направляются к согласию (Einverständnis) под видимостью вражды; ибо оба загоняют себя взаимно назад в историческое освежение всего прежнего хорошего и прекрасного, народного и «подлинного» и замыкаются против решительного отплытия (Ausfahrt) сущностных сил эпохи в долгую дорогу их продолжительного господства. Или это согласие также есть составная часть в формировании решающего раздела Нового времени? Очевидно, ибо так махинация достигает наибольшего распространения в форме высочайшего расцвета — как «культура». История окончательно — для Нового времени — сокрыта через историю (Historie).

«История» (Historie) означает здесь представляющее, вычисляюще-оценивающее отношение к истории. «История» (Historie) как наука есть для того и к тому только ограниченное и используемое учреждение; история (Historie) в существенном смысле определяет, например, всякое «художественное» «творчество», поскольку оно есть пересчёт стилей под «культурно-политическими» ценностными точками зрения. Сами «художники» способны делать о своих «произведениях» только исторически-вычисляющие высказывания, что старо, что ново, что «сообразно» времени, что с той техникой, что с другой делается и т. п. «Борьбы» в «искусстве» суть «исторические»; «история искусства» (Kunsthistorie) есть систематическое обучение и воспитание в этом способе мышления, который теперь медленно проникает в «народ». История (Historie) есть подлинная и завершённая систематика субъектности субъекта, как только этот нашёл себя как переживающий свои переживания. В этом пере-живании (Er-leben) достигает принадлежащее к субъектности «самосознание» своей пустейшей пустоты, потому что всё в неё входит и потому что самосознание как переживающее находит теперь «жизнь» как высочайшую «ценность» непосредственно и всегда и повсюду подтверждённой. Тем самым безвопрошаемость всего сущего стала мерилом его истины, т. е. правильности, т. е. уверенности, т. е. переживательной безопасности (Erlebnissicherheit). Только теперь достигает во взаимодействии история (Historie) своего учреждения как движущей силы «культуры». Эта состоит в взаимном подтверждении «культурной политики» и «культурной заботы»: культура есть беспрепятственное, во всех колеях обеспеченное оперирование переживательным мероприятием (Erlebnisveranstaltung). И так необходимо ведёт утверждающее переживание и его рвение против малейшей заботы о его собственном делании вернее всего к отвращению взгляда от истории эпохи, потому что всякое обдумывание этого уже в себе есть отрицание, и уж совсем, если обдумывание должно натолкнуться на господство не-сущности бытия-как-события (Seyn) и как бытийно-историческое к тому же притязало бы считать не-сущность сущностно-принадлежащей и существенной.