Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76 (страница 13)
Газетная и радионаука (Zeitungs- und Rundfunkwissenschaft). Если теперь нечто подобное возникает, то большинство думает, если они вообще при этом что-то думают: здесь наука применяется к областям, которые до сих пор двигались только на краю научного знания, и прежний круг дисциплин расширяется, отчего возникают науки сомнительного характера. Это заблуждение. Процесс, по Хайдеггеру, совершенно иной; то, что кажется пограничной областью, становится Grund-наукой, т. е. чеканит, если ещё не распознаваемо для большинства, будущий характер гуманитарных наук. (Наука о газете; ср. География.) Газета не столько предмет и тема, сколько способ подхода. Публикация — публицистика, пропаганда — это не как безразличная форма, но то, что впервые решает, что, какое содержание может быть содержанием науки. Равным образом машинная наука: не машина предмет, но как подхода. Названия из сущности подхода теперь впервые сущностно-плодоносны (wesensfritig). (Совместная принадлежность обоих.)
Наука и мышление. Всегда вопрос о пользе и губительном науки, чьё обожествление ежедневно возрастает. Одновременно становится ясным бессилие мышления и поэзии перед этим жутким процессом, который должен быть мыслим назад в область посылания бытия (SeinsGeschick). Но, что делать? Против этого во всяком случае: ничего. Всякое сопротивление становится рабством перед мнимо боримым. Нужда в том, чтобы учиться, что само мышление есть делание (Tun), но делание, которое ничего не производит, а скорее помогает подготовить место, место для возможного обдумывания в тот миг мира, когда рассчитывающий мир в своей собственной пустыне (Odnis) рушится и становится сытым прогрессом. Но не есть ли это подготовление тоже действование? И не гонится ли оно за утопией? Хайдеггер думает: нет. Это усмотрение в конечность присутствия (Dasein) человека, которое, правда, открывается только долготерпению выжидающего мышления. Необходимо выжидание и передача такого выжидания под отказом от планов, моделей, оперативного и голой информации. Трудное и непривычное этого способа мышления скрывается в его простоте, в его неприметности. Его сияние не знает ничего сравнимого.
Но всё ещё растёт, т. е. разрастается ложное мнение, что человек делает себя сам, и род его делания есть производство и процесс. Также анти-искусство (Anti-Kunst) ещё висит в нововременном понимании искусства. Только когда испытанные в поэтическом придут к слову, мышление будет спасено от разрушительного напора современной науки.
К сегодняшнему изменению мира. Выдавать такие рассмотрения за обычные пессимистические представления состарившихся людей, которые больше не поспевают, сегодня уже не позволено. Следует видеть уникальное тотальное изменение мира, но человек увидит его только тогда, когда найдёт для этого верное слово. Это, в свою очередь, требует, чтобы оно было искомо. Это удаётся не без мышления. Это же становится среди универсального счёта всё более редким.
Наука и университет. Пока спорят об основных порядках (Grundordnungen), т. е. мечутся в пустых организационных вопросах, совершается решительное вторжение социологии в область «гуманитарных наук». Последняя преграда против единодержавия «науки» в смысле «science» устраняется. Индустриальное общество делает себя правилом для измерения того, чем должен стать университет. Бессмысленность торжествует. Для размышляющего нет больше смысла участвовать. Тем необходимее становится для немногих, без публичности, спасти тихую власть духа, который уклоняется от мероприятий голого разума.
Из окружности обдумывания Нового времени (Переход) 1. Новое время и переход
Издалека поступают знаки, указывающие на подготовку перехода — наступление великой дали Иного. Здесь «Иное» означает не просто смену исторических эпох, а сдвиг в самом способе, которым сущее являет себя человеку. Ничего не стоит деловитое провозглашение Нового, равно как и ложное мужество, проявляющееся в дешёвых попытках перепрыгнуть через собственную эпоху. Такие попытки лишь рисуются как нечто значительное, оставаясь при этом незатронутыми её подлинной сущностью. Единственное, что действительно имеет значение — это решительное выдерживание того состояния, которое можно назвать длительной безрешительностью (Entscheidungslosigkeit) в отношении всего сущего. Эта безрешительность — не недостаток воли, а, скорее, открытость перед лицом фундаментальной неопределённости, предшествующей любому окончательному решению о том, что такое сущее.
В такие времена особый почёт получают две основные увертки. Первая — это бегство в переданное, в традицию, которая, хотя и кажется испытанной, на деле уже стала несозидательной. Вторая — это замыкание на одном лишь настоящем, на сиюминутной «жизненности» только что совершённых деяний. Обе увертки очаровывают: одна — иллюзией надёжности проверенного, другая — обманчивой непосредственностью актуального. Кажется, что они сломали всякую безрешительность, но на самом деле они лишь прикрывают её, не позволяя ей стать определяющей силой. Безрешительность способна не только задавать направление, но прежде всего — настраивать (stimmend), то есть создавать ту фундаментальную расположенность, из которой только и может вырасти подлинное историческое действие.
Одни ищут успокоения в уже обеспеченном, другие — уверенности в своих достижениях. Оба стремления по-своему правомерны, однако оба же в такой увертке удаляются от тех мгновений, когда в самом сердце нерешительного вдруг начинает себя возвещать невычислимое (Unberechenbare). Невычислимое — это не просто то, что не поддаётся расчёту в силу сложности; это то, что по своему существу ускользает от любой попытки планирования и прогнозирования, составляя подлинную глубину исторического момента.
Возникает вопрос: стояла ли когда-нибудь какая-либо эпоха в такой близости к крайним возможностям нужды бытия-как-события (Seyn)? Термин «Seyn» (бытие-как-событие) с его архаичным написанием указывает здесь на бытие, мыслимое не как наличная основа, а как само свершающееся событие (Ereignis). И если да, то отклоняла ли когда-нибудь эпоха эти возможности от себя с такой же ревностной настойчивостью? Как мы можем это знать? Здесь следует признать: мы ничего не знаем до тех пор, пока упорно отказываемся стать «слышащими» нашей истории (Hörige unserer Geschichte). Быть слышащим означает не просто знать факты, а быть внутренне созвучным её глубинному зову. Вместо этого мы предпочитаем оставаться «историческими говорителями» лишь передних сторон событий, довольствуясь поверхностным описанием.
И всё же, возможно, никакой эпохе внутри Нового времени нельзя вменить в обязанность отрицать свои собственные установления и видеть в них лишь доведение-до-конца некоторого конца. Здесь важен решающий шаг: именно такой род величия исторического бытия-как-события сам порождает переступ через Новое время в качестве условия этого переступа. Поскольку требование такого отрицания собственной сущности кажется почти невозможным, постольку подготовка перехода от Нового времени к «другому Anfang» (другому началу) оказывается делом трудным и изматывающим. В этом изматывании те, кто знает (die Wissenden), усматривают свидетельство близости бытия-как-события. Эта близость, однако, не может быть простым присутствием предмета. Она есть единственно форма отказа (Verweigerung). Отказ — это не просто отсутствие или лишение, а способ, которым бытие-как-событие удерживает себя, тем самым призывая человека к подлинному вопрошанию. Быть затронутым этим отказом и означает основать ту принадлежность (Zugehörigkeit) бытию, в которой может быть испытан сущностный луч бытия-как-события — само событие (Ereignis). Именно Ereignis есть то, что впервые дарит человеку его собственную суть в меру его принадлежности истине бытия.
2. Обдумывание сущности Нового времени
Обдумывание сущности Нового времени, по Хайдеггеру, должно уже знать, как оно постигает западную историю и в чём оно полагает сущность истории западной и тем самым будущей. Древнейшее будет сильнейшим и сокровеннейшее будет иметь господство широчайшей власти. Всякое накопление разнообразнейших знаний об эпохах ничего не может, если уже не пред-светит (voranleuchtet) обдумывание и не даёт всякому вопросу положения и опоры. Пестрейшие, нарисованные с сегодняшним искусством ошеломляющего изображения картины порождают только всё больше отвращение к вопрошанию и неохоту пребывать в долгом обдумывании. Мгновенность (Augenblicklichkeit) всякого исторического обдумывания меряется по изначальности решений, в пространстве которых оно движется. Если же само бытие-как-событие (Seyn) стало решающим (Entscheidungshaften)? Тогда только история бытия-как-события (Seyn) может давать пространство-созидающее для всякой истории.
Но уже то, что бытие-как-событие (Seyn) должно «иметь» историю, загадочно и чуждо. Под историей охотно понимают более раннее и более позднее некоторого процесса изменения. Но если бытие-как-событие (Seyn) имеет сокровеннейшую сущность в единстве и не допускает ничего другого другого существа для своего определения, то и сущность бытия должна впервые дать Grund и строение сущности истории. И если нечто глубочайшим образом исторично и настолько стоит вне всякого счёта, что оно даже не может называться не-вычислимым (unberechenbar), то это есть сущность истории внутри истории сущности и тем самым бытия-как-события (Seyn).