Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71 (страница 16)

В историчности вторжения «между» впервые раскрывается существо отказывания (ἄπειρον) и сокрытия (ἀλήθεια). Здесь возвратность начала, начинание бездны впервые становятся ведомы в том знании, которое не представляет, но устойчиво пребывает в событийном присвоении.

Сказ Бытия в другом начале, сообразно этому (несмотря на оставление различения), исходит из преодоления, и постольку в этом сказе ещё содержится указание на сущее в его метафизическом способе приоритета. Различие не погашается, но существенно преобразуется.

Событийное вторжение, в качестве которого осуществляется бытие, впадая в сущее, никогда не может быть высказано в первом именовании исторично-начально, то есть в самом начинании. Первое и здесь есть некое местопребывание. Но должна быть предпринята попытка развернуть это местопребывание из самого бытия и как само бытие.

Без явной связи с начальным вторжением ведущие слова о бытии пытаются показать это местопребывание вообще лишь как то, что может быть вспомнено.

Начальность бытия есть одновременно то, что в «Бытии и времени» и в книге о Канте разыскивалось как «конечность» бытия. Но всё это быстро попало в метафизическое лжетолкование.

Оставление различения есть сказ самого Бытия из событийного присвоения в вот-бытие. Оставление, равно как именование и продумывание различения, есть ещё-допущение сущего в различённости к бытию, которое здесь одновременно попадает в двусмысленность бытийности (метафизической) и Бытия (другого начала). Оставление, именование и продумывание в их единстве принадлежат к преодолению метафизики, которое является начальным, поскольку оно остаётся соотнесённым не только с концом метафизики, но и с первым и другим началом, приводя их к размежеванию. Поэтому и сущее, которое ещё допускается, есть не вообще неопределённое сущее, но сущее как действительное, поскольку действительность обладает приоритетом перед возможностью и необходимостью. Скрытый отличительный характер сущего как действительного есть способность к брутальности, по которой решается, что «есть», а что «нет». Много поминаемая «близость к жизни» есть лишь роль обманчивого переднего плана, причём кажется невыясненным, что зовётся «жизнь». Но «жизнь» означает здесь волю к власти, то есть деловитость. Всё ещё-допущение так осуществляющегося сущего в преодолении есть не откат к приоритету сущего, но самое внутреннее существо преодоления. Ибо простой отворот и отвержение есть всё ещё связанность и обособленность. Напротив, допущение есть способ иначе начинающей устойчивости в Бытии. К тому же это допущение как раз высвобождает сущее для вторжения, в качестве которого свершается Бытие.

Различение Бытия и сущего есть начало и основание различения essentia и existentia. Но различение Бытия от сущего должно было уже в первом начале проблескивать, не приходя к знанию как различение и как начальность начала. Иначе что есть различение ἀλήθεια и δόξα?

63. Различение и «как»

«Как» (als) не есть служебное словечко языка и не есть всего лишь логическая форма предикации. Это та фундаментальная тяжба, то изначальное сочленение, в котором протекает и держится всякое различение и всякое «определение». При первом, поспешном взгляде кажется, будто «как» полагается и привносится самим мышлением — будто это мышление, совершая синтез, впервые надевает на сущее его определённость. Но в действительности «как» есть не продукт субъекта, а именование самого различения — того различения Бытия и сущего, которое, будучи осуществлением Бытия, впервые и создаёт открытость для всякого возможного поведения и всякого возможного сказа. Мы можем сказать, что нечто есть как нечто, лишь поскольку всегда уже пребываем в просвете, где сущее выходит нам навстречу в своей определённости.

Это «как» многогранно, и его многогранность не есть позднейшее усложнение, а изначальное богатство. Внутри метафизики оно действует прежде всего как именование опыта сущего как сущего — то есть опыта, в котором сущее впервые берётся не просто как воздействующее или наличное, а как то, что может быть определено. Метафизическая традиция разворачивает это в целом спектре форм: определение «субъекта» в предложении как того-то и того-то через предикат; отграничение объекта от «субъекта»; схватывание вещи в её «чтойности». Во всех этих фигурах действует одно и то же «как», и именно оно делает возможным само членение сущего на субстанцию и акциденции, на субъект и объект, на сущность и существование.

Отсюда, из этого средоточия, «как» втягивается повсюду — и в явную речь, и в бессловесное поведение. Даже когда мы без слов обходимся с вещью, берём её в руки, используем, мы уже всегда берём её как нечто, и это «как» направляет наше обращение ещё до всякого высказывания. Повседневность насквозь пронизана «как», не замечая его.

Именно эта вездесущность «как» делает его особенно уязвимым для лжеистолкования. Формальное мышление склонно брать «как» в его логической оголённости — как qua, как ᾗ, как простую форму отношения, применимую к любому содержанию. От такого лжеистолкования защищает только одно: осмысление того, что формальное мышление не есть начало, не есть основание и не есть мера. Оно, напротив, есть конец — конечный продукт долгого забвения, — и как следствие оно всегда уже предполагает то, что пытается формализовать. Оно есть измеряемое, а не мера. И только благодаря своей полной содержательной пустоте и радикальному самозабвению в собственном существе оно способно присваивать себе видимость универсальности, создавая иллюзию, будто «как» есть всего лишь логический оператор, а не само событие различения, в котором мы всегда уже пребываем.

Начало как нисход.

64. Нисход (Untergang).

Нисход не есть ни гибель, ни упадок, ни простое прекращение. Он есть размах начала в обратный ход — движение, в котором начало не устремляется вовне, к сущему, а отзывается обратно, вступая под достоинство отказа-себе-в-обороне (Sichverwehrens) безднования. Этот отказ не есть отрицание; он есть способ, каким начало удерживает себя от распыления в начатом, собираясь к собственной глубине. Нисход есть уход начала в сокровенность — в укрытие своей собственности, которая не может быть передана сущему, не перестав быть тем, что она есть. Это укрытие совершается из событийного присвоения и в самом своём совершении хранит то единственное, что не подлежит обобществлению.

Определяя нисход как «первую» единственность восхода в своё существо, мысль указывает на фундаментальное обстоятельство: восход начала, его выхождение в открытость, с самого начала несёт в себе нисход как свою глубочайшую возможность. Нисход не приходит после восхода как его завершение; он есть та единственная единственность, в которой восход впервые становится самим собой — не рассеивается в явленном, а вбирает себя обратно. Именно в этом смысле нисход есть начинающее начало: не то, что начинает нечто иное, а то, что впервые вводит само начало в его собственную суть.

Нисход есть единственность События — не одна из его черт, а само Событие в его несводимой уникальности. Но Событие «есть» уже больше не способом какого-либо ещё осуществляющегося бытия. Оно не встраивается в ряд «способов бытия», не подчиняется никакой онтологической типологии, поскольку само есть исток всякой типики.

Если нисход есть Событие, то язык, привыкший к сущему и его предикатам, здесь отказывает. Нельзя сказать, что Бытие «прекращается», — ибо оно не длится, не имеет временной протяжённости, у которой мог бы быть конец. Столь же невозможно полагать, будто Бытие продолжает длиться «в сокрытом», словно сокрытие есть некое вместилище, в котором можно укрыться. Ибо нет никакой потаённости вне самого сокрытия, никакого заднего плана, на котором разворачивается драма Бытия.

Сокрытие в самое своё — то есть сокрытие, которое не прячет нечто от взгляда, а укрывает само себя в себе, — есть исполнение Бытия изначальным ничтожением. Это ничтожение не уничтожает и не отрицает; оно есть способ, каким Бытие, отпуская всё определённое, впервые приходит к своей полноте. Сокрытие в этом смысле есть высшее укрытие — не бегство, а собирание в собственность единственности. В- и нис-хождение в эту собственность есть не потеря, а напротив: вхождение в то, что единственно достойно быть названным началом.

65. Нисход и расточение (Verschenkung).

Нисход есть не потеря и не утрата, а расточение — но такое расточение, которое не разбрасывает, а дарует. Оно приносит в дар просвет «вот» (das Da), ту открытость, в которой сущее только и может выступить как сущее. Этот дар не нуждается в сущем как в получателе и не требует отдачи; он не входит в экономику обмена, не подчиняется логике quid pro quo. Расточение начала есть чистая щедрость, которая ничего не оставляет себе, но именно в этой самоотдаче впервые обретает себя. Оно есть сбережение — не накопление про запас, а хранение верности тому, что может быть только подарено. Это сбережение для прощания: оно хранит начало не как владение, а как то, что всегда уже готово отпустить. Никакое учение и никакая вера сюда не достигают — не потому, что эта область эзотерична, а потому, что учение и вера всегда уже движутся в горизонте сущего и его определённостей, тогда как расточение нисхода есть событие самого Бытия, предшествующее всякому сущему и всякому отношению к нему.