Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71 (страница 13)
Расщелина от начала к началу определяется каждый раз из каждого из них. Она не есть заранее данный интервал; она возникает из самой начальности как событие разрыва. И каждое начало в своей единственности
Теперь, в предчувствии другого начала, мы впервые узнаём первое. Другое начало не отменяет первое, а возвращает ему его собственную изначальность, которая была скрыта в продолжении. В другом начале первое начало становится более изначальным — и именно потому оно никогда не окончено, не осталось позади как пройденная стадия. Первое начало осуществляется более изначально, когда его восхождение (φύσις – ἀλήθεια) раскрывается как осуществляющее сокрытие — то сокрытие, в котором ἀλήθεια всегда уже коренилась, но которого не знала за собой. В этой перспективе обнаруживается резкость каждого начала и их несовместимость: их нельзя примирить в синтезе, нельзя выстроить в последовательность. Бытие более изначально, чем любой бог, — потому что и божественное, как бы оно ни мыслилось, впервые вступает в просвет, который само не создавало.
Другое начало начинается уже в первом — не как зародыш или потенция, а как то, что в первом начале осталось неисполненным. Первое начало, само того не зная, сокрыто есть сокрытие. Иначе как оно могло бы быть раскрытием? Раскрытие живёт из сокрытия, но не видит его. Сокрытие откладывается в сторону, не исчезая, — и хранится как достойное вопрошания Бытия. Достоинство начала — то, что оно не сводится к сущему и не служит ему основанием, — впервые выходит на свет только в другом начале.
53. Начала (боги), Переход (последний бог)
Переход не есть промежуточная фаза, которую можно было бы миновать, ускорив шаг. Он есть само прохождение через расщелину первого и другого начал — иного пути от одного к другому не существует. Мы не располагаем никакой картой этого прохождения; мы знаем только это — что есть расщелина и что мы в ней стоим. В переходе не должен устанавливаться никакой закон «для всей истории» сам по себе, никакая универсальная схема, в которую можно было бы уложить судьбу.
В переходе царит конец метафизики, а с ним — наступление окончательной безбожности. Эта безбожность, однако, сразу становится двусмысленной. Исторически рассчитанная, она есть конец и прекращение: боги ушли, культы остыли, небо опустело. Но исторически — в смысле бытийной истории — она есть бегство богов, и это бегство не есть просто отсутствие; оно впервые определяет ту ситуацию, в которой сущее утверждает свой приоритет с невиданной прежде исключительностью, разворачиваясь в чистую деловитость (Machenschaft). Сущее, оставленное богами, заступает на их место, делая само себя единственной инстанцией смысла.
Однако безбожность есть одновременно и начало — но никоим образом не начало прибытия новых богов. Искание, рассчитывание и ожидание новых богов, столь характерное для эпохи, есть лишь возврат в конец метафизики, попытка заменить ушедшее другим сущим того же ранга. С безбожностью же начинается нечто более изначальное: возможность прибытия самого решения о существе истины — и прибывает это решение не от сущего, сколь бы высоким оно ни мыслилось, а из самого Бытия и через Бытие.
В этом горизонте впервые обретает смысл слово «последний бог». Он — не завершающий в ряду и не самый сущий среди сущих. Он принадлежит исключительно событийному присвоению существа Бытия, и в этой принадлежности он безразличен к человеку — не нуждается в нём для своего свершения. Он уже не есть ὄντως ὄν, самое сущее, возвышающееся над остальным сущим по степени бытийности; ибо Бытие теперь осуществляется как начало — просто в себе, начально, без возрастания, без иерархии, без сравнения. Последний бог есть бог начальности, а не бог сущностности.
54. Начала
Воспоминание первого начала совершается не ради реконструкции прошлого, не для того, чтобы зафиксировать его как исток, из которого всё вышло и к которому можно вернуться. Его подлинная цель — призывание (Erwinkung) того, что ещё даже не начиналось, а именно не-начала другого начала. Это призывание не вызывает другое начало к бытию, но подаёт ему знак, вслушивается в его ещё не наступившую тишину, готовит мысль к возможности, которая не выводится из первого начала и не предвосхищается им.
Призывание другого начала, в свой черёд, совершается для того, чтобы воспоминание в первое начало не сорвалось в историческую ретроспекцию — в перечисление пройденного, в музейную инвентаризацию начальных жестов мысли. Оно удерживает воспоминание
Это взаимное движение — не круг, не герменевтическое вращение от одного к другому и обратно, где каждое звено подтверждает и замыкает противоположное. Скорее, оно подобно колебанию в расщелине — тому неравновесному удержанию, в котором оба начала остаются несводимыми друг к другу, но именно в этой несводимости и принадлежат друг другу. Их взаимопринадлежность не есть тождество, она есть сама расщелина — тот разрыв, который не разделяет внешним образом, а впервые даёт каждому началу быть тем единственным, что оно есть.
55. Начала
Переход — это не просто промежуток между двумя историческими формациями, а историческое мгновение между началами, которое нельзя ни дедуктивно вывести из предшествующего, ни описать извне как нейтральный наблюдатель. Он должен быть опытно пережит — и пережит из такого настроения (Stimmung), которому принадлежит знание неудержимости того, что «есть». Это знание не констатирует наличное положение дел; оно не говорит: «вот что мы имеем». Оно, скорее, позволяет современному опытно переживаться именно как тому сущему, которое оно есть — без прикрас, без метафизических гарантий, без апелляции к вечным ценностям. В этом переживании современность впервые встречается с самой собой, а не с собственным истолкованием.
Но такая встреча была бы невозможна, если бы измерение грядущего уже не затронуло нас. Только из грядущего — из того, что ещё не стало сущим, не вошло в наличность, но уже затронуло мысль своей неотменимой возможностью, — бросает себя перемещение в Бытие того, что как раз есть сущее. Это перемещение не переносит нас в иной мир; оно смещает сам способ, каким мы пребываем в этом сущем, — и в этом смещении сущее впервые показывает себя не как самодостаточное, а как охваченное определённым способом Бытия.
Бытие современного сущего есть деловитость (Machenschaft) — тотальная организация, в которой всё без исключения становится изготовимым, заменимым, планируемым. Смыслы и ценности не избегают этой участи; напротив, они производятся и управляются с той же технической эффективностью, что и вещи. Захваченность деловитостью не есть внешняя сила, от которой можно дистанцироваться актом критической рефлексии; она пронизывает само существо современного человека, определяя не только его действия, но и его самопонимание. Именно поэтому она должна стать основным опытом — не темой для обсуждения, а тем, в чём мы уже всегда находимся и из чего только и может родиться подлинное потрясение.
Ужас (Schrecken) перед этой захваченностью — не психологическая реакция испуга, не аффект, который можно успокоить. Он есть первая нужда потрясения в переходе — та нужда, в которой обнажается фундаментальная истина: деловитость, при всей своей всеохватности и неумолимости, не есть всё. Она есть способ, каким Бытие удерживает себя в отступе, и в ужасе этот отступ впервые даёт о себе знать как таковой. Ужас, таким образом, не парализует переход, а впервые открывает его необходимость.
56. Бытие как другое начало.
Бытие как другое начало не есть новый принцип, сменяющий старый. Оно есть вторгающееся событийное присвоение вот-бытия — событие, в котором вот-бытие впервые передаётся самому себе и тем самым делается способным принять передачу сущего в Бытие. Эта передача сущего в Бытие становится историчной — не совершается в истории как в среде, а сама есть свершение истории.
Вот-бытие тогда есть «между» между Бытием и человечеством. Это не мост и не посредник, а сам просвет, в котором Бытие и человечество впервые выходят друг к другу, не совпадая и не разделяясь окончательно. Временами это вторгающееся событие называлось затёртым словом «решение» (Entscheidung), но здесь оно должно говорить не об экзистенциальном выборе, а о вы-несении (Austrag) — о том выносе, каковым является само Бытие, когда оно от-даёт себя, давая сущему быть. В качестве этого вы-несения осуществляется достоинство, позволяющее любому сущему созреть в ожидании последнего бога. Последний бог — не предмет ожидания, а само это созревание, само вызревание сущего в его принадлежности Бытию.
Имя «последний бог» называет нисход божественности как переход в Иное — не исчезновение, а вхождение божественного в такую начальность, которая уже не измеряется наличностью и отсутствием. Равным образом вы-носится и нисход «искусства», которое полностью принадлежит метафизике: оно не отменяется, но отпускается в свою завершённость, переставая быть привилегированным местом истины. Всё это — не программа и не прогноз, а попытка помыслить событие, которое уже затронуло нас и продолжает затрагивать, даже оставаясь незамеченным.