Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71 (страница 11)

Так это слово — «начало» — способно именовать всё, что в ведущих словах о Бытии снова и снова выговаривается. Но оно не только собирает прежние именования; оно также указывает на бытие как историю, как вы-несение (Austrag) осуществления истины, а также на его внутренние судьбоносные черты — продолжение (Fortgang), нисход (Untergang) и переход (Übergang). В этом слове начало раскрывается как целый событийный ландшафт, в котором движется бытийно-историческое мышление.

43. Изначальное существо Бытия

«Изначальное» означает, что Бытие осуществляется каждый раз только как начало, и это начало каждый раз есть начало как более изначальное. Однако здесь нет непрерывности какого-либо возрастания, но бездность единственного каждый разового начала. Назвать «каждый раз», замечает Хайдеггер, значит уже подвергнуться опасности историографии. Изначальное существо Бытия раскрывается после первого начала и в размежевании с ним как другое начало, а это есть событийное вторжение в промежуток Бытия как в-падение в «сущее», которое так впервые становится заметным как сущее. Хайдеггер ссылается на «Преодоление метафизики» и «Оставление различения». Когда событийное вторжение Бытия становится определяющим голосом и настроением и так познаётся в-падение в сущее, тогда мышление защищено от того, чтобы даже это бытийно-историческое мышление «о» Бытии истолковывать в каком-либо смысле всё же «трансцендентально». Хотя Бытие и есть позднейшее и тем самым именно не «априори», но это позднейшее никогда не есть довесок со стороны сущего, ибо сущее никогда не может ожидать Бытия, сколь бы сильно оно само в своей бытийности ни стало всецело вычисляемым и предусмотренным.

44. Начало (особость).

Хайдеггер указывает, что обычно мы мыслим начало либо от последующего, либо в направлении на последующее, каждый раз из не-начального. И поскольку это последующее кажется нам ближе, действительнее и совершеннее, начало представляется всецело как «ещё-не». Так мышление улавливает в лучшем случае зачаток или только начинание. Само же начало осуществляется как начало не тем, что оно порождает последующее и остаётся позади него, но тем, что оно возвращается к самому себе в выхождение восходящего и в возвращении становится себе своим и вступает в собственность. Особость (Eigentümlichkeit) и самость начала, которую следует мыслить отсюда, — самое трудное и собственное, что оно задаёт для мышления. Из этой особости, возвращения в собственное восхождение (в чём осуществляется сокрытие), проистекает одно сущностное отличие начала: оно вскоре отпускает начатое в его упроченное существо и придаёт ему даже видимость того, будто оно — само начало. Видимость начала укрывается в начинании.

То, что начало из сущностного возвращения отлагает начатое, несёт в себе возможность отпускания начатого в него самого — отпускание сущего к тому, чтобы быть лишь «сущим» и не нуждаться более в бытии. В этом отпускании, если оно опытно переживается как таковое начально и в его начальном существе, лежит ещё последний отзвук начала. Хайдеггер вопрошает, почему это может войти в существо только в другом начале.

45. Начало и продолжение (Fortgang).

Особость начала состоит в том, что оно идёт к своему собственному — к восхождению — и в этом восхождении возвращается в себя. Оно не исходит вовне до потери себя, а, напротив, находит себя в самом выходе. Эта особая динамика делает возможным нечто определяющее для всей последующей истории: начатое, будучи однажды поймано в своём начале, теперь может продолжаться внутри этой пойманности. Продолжение — не разрыв с началом, а способ, каким начатое длится, сохраняя к нему принадлежность.

Но это продолжающееся отворачивается — и здесь важен точный смысл отворота. Не начало отворачивается от начатого; начало, всецело оставаясь самим собой, идёт обратно в себя. Оно не покидает начатое, но отпускает его. Отворот совершается со стороны самого начатого: оно начинает вести себя так, как если бы начало было позади, как если бы можно было обойтись без него. Начало же, вопреки этой видимости, ещё обращено к начатому — но его обращённость принимает форму отпускания. Это не безразличие и не отказ, а предоставление начатому свободы быть тем, что оно есть.

Начатое, таким образом, есть то, что в восхождении и его раскрытии становится являющимся. В этом явлении оно предстаёт так, как если бы начала не было вовсе, как если бы никакое Бытие не осуществлялось. Но именно это «как если бы» и есть точнейший признак продолжающегося: оно движется в просвете, который само не создавало, и отрицает этот просвет именно тем, что пользуется им. Начатое живёт от начальности, которую не может признать, и в этом — его судьба.

46. Начало и истина.

В каком смысле начало есть каждый раз в себе осуществление истины? Не в том, что начало «обладает» истиной как свойством, а в том, что оно само есть событие, в котором истина сбывается. Истина здесь — не корреспонденция и не достоверность, а сама несокрытость: выход из потаённости, который и есть начало как восход. Но это сразу ставит следующий вопрос: почему в первом начале существо истины остаётся сущностно сокрытым? Почему оно, будучи несокрытостью, не знает себя как несокрытость?

Потому что первое начало есть восход без рефлексии; оно всецело захвачено самим выходом в открытость и не замечает того сокрытия, из которого этот выход совершается. Сокрытие здесь присутствует — без него не было бы и раскрытия, — но само оно не выходит в просвет, остаётся незамеченным. Более того: само это пребывание-в-незамеченности есть способ, каким сокрытие сбывается в первом начале. Оно сокрыто вдвойне: не только от взгляда, но и в отношении собственного статуса.

Именно поэтому определение существа истины тотчас сворачивает на иной путь: ἀλήθεια становится ὁμοίωσις, истина — правильностью, уподоблением высказывания вещи. Это не ошибка, не случайное заблуждение, а судьбоносное последствие того, что сокрытие осталось сокрытым. Метафизика с самого начала движется в этой колее и не может из неё выйти.

В другом начале и его подготовке существо истины приходит к решению — но уже не как теоретический вопрос, а как событие, в котором само сокрытие вступает в просвет. От конца метафизики открывается сущностная история истины — уже не как история понятий, а как история самого Бытия. В этой перспективе по-новому видятся и узловые фигуры метафизической традиции: «справедливость» у Ницше, iustitia у Лейбница, δίκη у греков — каждая из них оказывается не просто этическим или юридическим понятием, а метафизической сигнатурой истины, тем, как истина сущего заявляет о себе в эпоху, когда её собственное существо уже ускользнуло из виду.

47. Начало и истина (продолжение).

Хайдеггер вновь ссылается на тексты об ἀλήθεια и о вот-бытии. Истина не есть добавка к бытию, возникающая постольку, поскольку оно входит в человеческое представление и о нём выносится суждение. Напротив, существо бытия есть истина. Истина же означает здесь раскрытие (Entbergung) как открытие присутствия, выведение вперёд открытого, которое заранее присутствует. Раскрытие, однако, есть укрытие (Bergung), а укрытие есть скрывающее хранение возможности раскрытия. Бытие есть истина — в прояснённом смысле, что означает: бытие есть начало. Начальность начала есть восходящее возвращение-в-себя, основание без-дны. Начальность каждый раз является начинающей.

То, что бытие осуществляется как истина и истина развёртывается как осуществление бытия, содержит начало. Сказанное так никогда не может быть приведено к понятию с помощью расхожих и всё же многозначных метафизических понятий «бытия» и «истины». Истина здесь не есть нечто, привходящее к бытию вследствие познанности. Истина есть изначальное существо бытия. Истина есть раскрытие и сокрытие, и так — осуществление присутствия, то есть бытия в первоначальном смысле. «Бытие» есть лишь пред-имя для «истины», которая, конечно, давно ложно истолкована, и потому то, что здесь нужно сказать, чуждо и постоянно подвергается опасности быть всё же понятым метафизически. «Бытие» и «истина» суть оба изначальные имена и именуют здесь само начало.

Только теперь, по Хайдеггеру, можно понять, что означает изменение существа ἀλήθεια: во-первых, она, определяя всё последующее для метафизики, поступает на службу бытия как ἰδέα. Платон уже совершает первый шаг ниспровержения ещё не обоснованного начально. Не истина есть осуществление бытия, не она есть бытие начально, но сущее может вступать в отношение (представляющего) уподобления к нему. Но даже это и всё последующее в метафизике вплоть до отождествления Ницше бытия (обеспечения постоянства) и истины (надёжности, прочности) возможно лишь потому, что начально истина есть осуществление бытия. Поэтому бытие и его определение всегда остаются в рамках отношения к истине. Во-вторых, эта роль «истины» становится совершенно ясной с началом собственно метафизики: здесь истина — достоверность (обеспечение упрочения в постоянстве представления). Бытие теперь также понимается от «истины», но так, что оно растворяется в «истине», которая сама как достоверность отличает субъектность. То, что бытие становится представленностью, означает не просто субъективацию сущего, но есть сбитое в несобственное сущностное следствие того, что истина есть осуществление бытия. Субъективация идёт от бытия, так как оно осуществляется исторично в начальности, то есть в истине.