Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (страница 14)

Новые аспекты изучения: что можно сделать дальше?

Здесь уместно видеть три новых направления для исследования GA 1, которые выходят за рамки традиционной историко-филологической работы.

Первое: GA 1 как палимпсест. Вместо того чтобы стремиться «очистить» ранние тексты от позднейших наслоений (предисловия, маргиналий, отбора), следует изучать взаимодействие между этими слоями. Как предисловие 1972 года переопределяет значение диссертации 1913 года? Как маргиналии (если они будут опубликованы в критическом издании) изменяют наше понимание хабилитационной работы 1916 года? GA 1 — это не просто собрание текстов, а сложное целое, в котором разные временные слои вступают в диалог.

Второе: GA 1 и GA 16 как диптих. GA 1 открывает первый отдел, GA 16 его завершает. Оба тома содержат «личные» тексты — стихотворения, речи, приветствия, автобиографические заметки. Между ними есть глубокие переклички. Ранние стихотворения 1910–1916 годов и «Полевая дорога» 1949 года говорят на одном языке — языке «опыта мышления», который не сводится ни к академической философии, ни к поэзии. Исследование этого диптиха (GA 1 и GA 16) могло бы пролить новый свет на то, как Хайдеггер понимал отношение между философией и жизнью.

Третье: GA 1 и педагогика. GA 1 содержит тексты, которые были написаны в контексте университетского обучения — диссертация, хабилитация, хабилитационная лекция. Эти тексты можно читать не только как философские документы, но и как педагогические. Как Хайдеггер учился философии? Как он учился писать философские тексты? Как он учился вести диалог с традицией? GA 1 предлагает уникальный материал для истории философского образования — для понимания того, как становятся философом.

Вместо заключения

GA 1 — это лабиринт. В нем есть проторенные тропы (генезис вопроса о бытии, проблема категорий, учение о значении) и есть тупики (ошибочная атрибуция, ранние стихотворения, забытые рецензии). Но лабиринт — это не препятствие; это — место, где мышление учится ориентироваться. Читать GA 1 — значит принять вызов: видеть в ранних, «незрелых» текстах не просто «подготовку» к «Бытию и времени», а самостоятельную философскую работу, которая имеет свою ценность, свои трудности и свою красоту. И видеть в GA 1 как целом не просто «источник», а «текст» — со своим замыслом, своей композицией и своей волей.

GA 2: Sein und Zeit (Бытие и время, 1927)

ВВЕДЕНИЕ. Экспозиция вопроса о смысле бытия.

Первая глава. Необходимость, структура и приоритет вопроса о бытии.

§ 1. Необходимость отчетливой постановки вопроса о бытии. Хайдеггер констатирует, что вопрос о бытии сегодня предан забвению, хотя его время и считает прогрессом новое утверждение «метафизики». Этот вопрос, замечает он, держал в напряжении Платона и Аристотеля, но затем умолк как тематический вопрос действительного исследования. То, что было добыто у феноменов высочайшим напряжением мысли, стало тривиализированным. На почве греческих подходов, по его словам, сформировалась догма, объявляющая вопрос о смысле бытия излишним и санкционирующая его упущение. Принято говорить, что «бытие» — самое общее и пустое понятие, не поддающееся определению и не нуждающееся в нем. Эта самопонятность, утверждает он, сделала из того, что когда-то тревожило античное философствование, нечто само собой разумеющееся, а того, кто все еще спрашивает, обвиняют в методологической ошибке.

Он указывает, что предрассудки, препятствующие вопрошанию о бытии, укоренены в самой античной онтологии. Их три. Первый состоит в том, что «бытие» есть «самое общее» понятие. Хайдеггер поясняет, что его «всеобщность» не есть всеобщность рода, ибо оно не определяет высшую область сущего, поскольку сущее членится по родам и видам. Всеобщность бытия «превосходит» всякую родовую всеобщность. В средневековой онтологии «бытие» — это «трансценденция». Единство этого трансцендентально «всеобщего» Аристотель уже признал как единство аналогии, поставив проблему бытия на принципиально новую основу по сравнению с Платоном, хотя тьму этих категориальных связей не осветил и он. Поэтому, заключает Хайдеггер, выражение «самое общее понятие» не означает, что оно самое ясное и не нуждается в обсуждении; понятие «бытия» — самое темное. Второй предрассудок заключается в том, что понятие «бытие» неопределимо, что выводили из его высшей всеобщности. «Бытие», соглашается он, действительно не может быть понято как сущее, его нельзя определить через более высокие или низшие понятия. Но из этого, подчеркивает он, не следует, что «бытие» больше не может представлять проблемы, а лишь то, что «бытие» не есть нечто вроде сущего. Поэтому способ определения, принятый в традиционной логике, к бытию неприменим. Неопределимость бытия не освобождает от вопроса о его смысле, а прямо к нему призывает. Третий предрассудок сводится к тому, что «бытие» есть само собой разумеющееся понятие. Во всяком познании, высказывании, отношении к сущему используется «бытие», и это выражение понятно «без лишних слов». Однако эта усредненная понятность, замечает Хайдеггер, лишь демонстрирует непонятность. Она показывает, что в каждом отношении и бытии к сущему как сущему a priori заключена загадка. То, что мы всегда уже живем в некой понятности бытия и при этом смысл бытия окутан тьмой, и доказывает, по его мысли, принципиальную необходимость возобновления вопроса о смысле «бытия».

§ 2. Формальная структура вопроса о бытии Хайдеггер настаивает, что вопрос о смысле бытия должен быть поставлен и требует прозрачности. Во всяком спрашивании, по его разъяснению, есть свое искомое (Gefragtes), то, о чем спрашивается (Befragtes), и то, что должно быть выяснено в итоге — собственно спрашиваемое (Erfragtes). Спрашивание как образ бытия спрашивающего сущего (Dasein) также имеет свой бытийный характер.

Искомое в разрабатываемом вопросе, утверждает он, — это бытие (Sein), то, что определяет сущее как сущее, то, в виду чего сущее всегда уже понято. Бытие сущего само, однако, не есть сущее. Оно требует собственного способа выявления, сущностно отличного от раскрытия сущего. Поэтому и собственно спрашиваемое — смысл бытия (Sinn von Sein) — потребует своей особой концептуальности.

Поскольку бытие есть всегда бытие сущего, то, о чем спрашивается (Befragtes), — это само сущее. Но тут же возникает вопрос: какое сущее должно стать исходным пунктом и имеет ли оно преимущество? Для разработки вопроса, поясняет Хайдеггер, нужна экспликация способа усмотрения бытия, понимания и схватывания его смысла, выбора образцового сущего и выработки подлинного доступа к нему. Все это — бытийные модусы определенного сущего, присутствия (Dasein), которым спрашивающие всегда сами являются. Разработка вопроса о бытии означает, таким образом: сделать прозрачным некое сущее — спрашивающее — в его бытии. Это сущее терминологически схватывается им как присутствие (Dasein).

Он специально останавливается на том, что в такой постановке вопроса нет круга в доказательстве. Сущее может быть определено в своем бытии без того, чтобы при этом уже имелся в наличии эксплицитный концепт смысла бытия. «Предпосылание» бытия имеет характер предварительного взгляда на бытие, так что из этого взгляда данное сущее предварительно артикулируется в своем бытии. Это «предпосылание» есть не полагание недоказанного основоположения, а высвечивающее обоснование. В вопросе о смысле бытия нет «круга», но есть примечательная «обратная или предварительная отнесенность» искомого (бытия) к спрашиванию как бытийному модусу сущего.

§ 3. Онтологический приоритет вопроса о бытии Вопрос о бытии, заявляет Хайдеггер, нацелен на априорное условие возможности не только наук, исследующих сущее, но и самих онтологий, которые лежат до оптических наук и их фундируют. Всякая онтология, предупреждает он, остается в основе слепой и извращением своего собственного замысла, если она прежде не прояснила достаточно смысл бытия и не осознала это прояснение как свою фундаментальную задачу. Правильно понятое онтологическое исследование придает вопросу о бытии его онтологический приоритет.

§ 4. Оптический приоритет вопроса о бытии Хайдеггер определяет науки как образы бытия присутствия (Dasein), в которых оно относится и к сущему, которым оно само может не являться. Присутствие, подчеркивает он, онтически отличается тем, что в его бытии речь идет о самом этом бытии. К его бытийному устройству принадлежит то, что оно имеет к своему бытию какое-то отношение. Понимание бытия (Seinsverständnis) само есть бытийная определенность присутствия. Присутствие онтологично; его онтологичность, не будучи еще разработанной онтологией, называется им доонтологической (vorontologisch).

Само же бытие, к которому присутствие может так или иначе относиться, получает имя экзистенции (Existenz). Существо этого сущего заключается в его «иметь быть» (Zu-sein), так что его «чтойность» (essentia) должна пониматься из его бытия (existentia). Присутствие, как он это видит, всегда понимает себя из своей экзистенции, из той или иной возможности быть или не быть самим собой. Понимание, руководящее этим, называется экзистентным (existenziell). Структурная же взаимосвязь экзистенции называется экзистенциальностью (Existenzialität), а ее аналитика имеет характер не экзистентного, а экзистенциального понимания (existenziales Verstehen).