Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 5)

LITERATUR – Rudolf Eucken, Über die Bedeutung der aristotelischen Philosophie für die Gegenwart, Berlin 1872

Густав Гербер (1820 – 1901)

Язык и познание

Критика языка.

Когда вещи постепенно обрели многогранность, то есть надежную перспективу и рассмотрение среди людей благодаря множественности имен, и когда различные обстоятельства, в каких употребление приводит слова, постепенно ограничили их образную неопределенность, сделав их как бы устоявшимися в своем значении, они затем начали передаваться из поколения в поколение, соединяя их в долговечное образование, интеллектуальное развитие которого они поддерживают и сохраняют. Именно это слово дает политическим партиям их знамя: Здесь Welf, здесь Waiblingen! и словосочетания, вокруг которых они сплачиваются: Мир и порядок! Свобода и равенство!

В определенные периоды исторический облик религии связывается с терминологией: монофизиты, монотеисты, просвещение, Троица, «это есть» и «это значит» – и не меньшим научным рвением, когда речь идет о том, чтобы орудовать дубинками с именами: атеист, пантеист, идеалист, реалист. – Не будем обращать внимания на внутреннее оправдание, с которым мы вводим эти термины в обиход как неизменные, всегда связанные с одним и тем же смыслом, – но кто не знает, что такой полевой клич действует на людей, как трубный сигнал на боевого коня, что толпа, доминируемая своей численностью, слепо, до смерти следует за выданным лозунгом, – и что эти энтузиасты обычно знают больше о деле? – но что без лозунга их вообще нельзя привести в движение?

Гердер говорит (Spruch und Bild in den Zerstreuten Blättern, vol. 21):

«Как редко встречаются среди людей своеобразные, оригинальные мыслители! Человек с такой готовностью следует советам других, видит, даже если считает, что видит своими глазами, так часто чужими глазами, и ходит на подводе языка!»

Шопенгауэр (Welt als Wille und Vorstellung, vol. 2) заявляет:

«Человек помогает себе кьяроскуро, в котором он любит тянуться к словам, чтобы успокоить себя, особенно к тем, которые обозначают неопределенные, очень абстрактные, необычные и трудно объяснимые понятия, такие как бесконечное и конечное, чувственное и сверхчувственное, идея бытия, идеи разума, абсолют, идея добра, божественное, нравственная свобода, самопорождающая сила, абсолютная идея, субъект-объект и т. д. Они уверенно разбрасываются такими словами. Они уверенно разбрасываются ими, действительно верят, что выражают мысли, и ожидают, что все будут ими довольны: ведь высшая вершина мудрости, которую они могут предвидеть, – это иметь наготове такие готовые слова на все возможные вопросы. Эта невыразимая достаточность слов весьма характерна для дурных умов».

Точно так же в языке не хватает собственных оригинальных выражений для абстрактных, духовных понятий; чтобы сохранить их, существующим словам придаются другие значения. Это происходит не намеренно и не скачками, так же мало, как и при переходе от сенсорного восприятия к абстрактному мышлению. Скорее, одно и то же слово постепенно понимается по-разному, причем, в зависимости от уровня образования говорящего, всегда есть разница в понимании, а некоторые вещи даже не понимаются в целом и, таким образом, выпадают из обихода. Такие слова, как воспринимать, чувствовать, ощущать, воображать, думать, распознавать, понимать, разум, вера, наука и т. п., иногда имеют определенные значения в соответствии с конвенцией, которые имеют мало общего с жаргоном.

Именно на таких абстрактных понятиях строятся доктринальные здания человеческой науки; предпочтительно на них базируются все системы, которые можно назвать метафизическими в самом широком смысле.

Кант противопоставляет метафизику, «поле бесконечных споров», которая в его время «вызывала лишь усталость и полный индифферентизм», своей «Критике чистого разума». Однако то, что он предвидел (в прологе к jed. zuk. Metap.): «стремление к метафизике никогда не пропадет, потому что интерес всеобщего человеческого разума слишком тесно переплетен с ней», продолжало оставаться верным и в наше время привело к более тесной связи исследований с естественным, с эмпиризмом. Однако, как мы уже отмечали, разум имеет свое эмпирическое существование только в языке, так что «Критика чистого разума» Канта сегодня трансформируется в «Критику языка».

Мы даем здесь наши намеки на то, что именно художественный характер языка должен быть признан, чтобы такая критика была плодотворной. Опровержения и новые констелляции, основанные лишь на абстрактных понятиях, ни к чему не приведут. Как мы мыслим образами образов, так, если мы хотим оставаться в той же сфере живописного, может возникнуть самодостаточная аллегория как система, не противоречащая самой себе, которая, как притча, как продукт искусства языка, может быть столь же истинной и оправданной сама по себе, как и другие произведения поэзии – за исключением того, что они, в силу своей чисто дидактической тенденции, не способны развивать чувственную привлекательность. Кант видит это так же (Proleg. zu je. zuk. Metaph. §52b.):

«Можно, говорит он, различными способами вмешиваться в метафизику, точно не опасаясь, что ступаешь на ложь. Ибо, если только не противоречить самому себе, что вполне возможно в синтетических, хотя и полностью фиктивных предложениях; так и во всех подобных случаях, когда понятия, которые мы связываем, являются просто идеями, которые не могут быть даны в опыте, мы никогда не можем быть опровергнуты опытом».

Привлекательность таких систем заключается в архитектонике композиции, которая, по крайней мере, может удовлетворить и порадовать тех, кто способен ею наслаждаться. В последнее время Ф. А. Ланге (Geschichte des Materialismus) особенно подчеркивает художественный характер философии. Он заявляет:

«Пусть философы тоже будут допущены, если они назидают нас, а не изводят догматическими препирательствами. Искусство свободно даже в области понятий».

Далее, где он говорит конкретно о Гегеле:

«Поэзия понятий, когда она возникает в результате богатого и всестороннего образования, имеет большое значение для науки. Понятия, которые вырабатывает философ этой формы, – это не просто мертвые рубрики для результатов исследования; они имеют богатые отношения к сущности нашего знания, а значит, и к сущности того опыта, который только и возможен для нас», наконец: В отношениях науки мы имеем фрагменты истины, которые постоянно увеличиваются, но постоянно остаются фрагментами; в идеях философии и религии мы имеем образ истины, который представляет ее нам во всей полноте, но все же всегда остается образом, меняющим форму с точкой зрения нашей концепции.»

Метафизические системы, поскольку они стремятся постичь абсолют, создают художественное произведение в виде мифологической аллегории. Религиозные поэмы индусов, теогония Хесиода, доктрина «всеединого» Спинозы, логика Гегеля находятся на одной линии с искусством; они отличаются лишь более практичным, более критическим сознанием, с помощью которого позднее время защищается от неприкрытого мифотворчества. Философ верит, что он может конституировать понятия, свободно генерировать их, руководствуясь лингвистической техникой и искусством языка, которые затем возводятся в ранг мировых законов.

Так создаются метафизические боги и мифология. Якоби (к Фихте) говорит:

«В целом, что касается суеверия и идолопоклонства, то мое мнение таково, что совершенно одинаково, занимаюсь ли я идолопоклонством с помощью деревянных и каменных изображений, занимаюсь ли я им с помощью церемоний, чудесных историй, жестов и имен, или же я занимаюсь им с помощью философских сквозных понятий, голых буквальных существ, пустых воображаемых форм».

Макс Мюллер показывает, как многое из того, что до сих пор оставалось загадкой в происхождении и распространении мифов, становится понятным, если рассматривать его в контексте ранних фаз развития, через которые должны были пройти язык и мышление:

«Мифологическое, в том смысле, в котором я его использую, применимо к любой сфере мысли и к любому классу слов, хотя религиозные идеи легче всего входят в мифологическое выражение. Так вот, как часто слово, которое впервые было использовано метафорически, используется без очень четкого представления о ступенях, которые привели его от первоначального значения к метафорическому, существует равная опасность того, что оно будет использовано мифологически; как часто эти ступени забываются, а на их место ставятся искусственные, мы имеем мифологию или, если можно так выразиться, язык, который стал больным.»

Теперь можно представить себе, как мы только что видели в замечаниях Макса Мюллера, что неудачи метафизических систем объясняются просто небрежностью, с которой метафорические значения придаются словам без пристального внимания к тому, что с ними делают; Ведь при философствовании человек отказывается, как ему кажется, от переносного значения слов, рассматривает их как просто знаки, обозначающие мысль, и таким образом – если только быть внимательным – защищен от того, чтобы просто создавать слова, пока хочется думать.

Макс Мюллер приводит несколько хороших цитат (из Бэкона, Локка, Уилкинса, Броуна, Хамильтона), чтобы показать, с какой энергией независимые мыслители всегда восставали против этого раздражающего деспотизма языка, конечно, Макс Мюллер добавляет при этом: «и как мало он все же был поколеблен», но все же он завершает свою книгу словами: