Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 7)

С такими предложениями, выражениями для суждений, философ работает, с образами, которые разработаны односторонне, или с понятиями, которые развиваются в определенном направлении. Языковое выражение никогда не идет дальше. Суждения действительно могут быть связаны друг с другом – каждый субъект может стать предикатом, и наоборот, – они могут затем появиться как выводы из других концептуальных разработок, но для них как таковых не существует языковой формы, и даже если они находят себе противопоставление, например, в периодах языкового выражения, императивный характер вывода не обозначается ничем особенным; Соподчинение или подчинение пропозиций не определяется в сложном предложении в соответствии с логическими точками зрения; никакая форма не характеризует схематизм, который в конце концов дает в заключительной пропозиции только то, что уже содержится в предпосылках.

Точно так же то, что завоевывается в доказательстве, всегда предстает только как суждение, и язык, таким образом, показывает, что определенность доказательства только по видимости больше, чем определенность самого понятия. ШОПЕНГАУЭР говорит (Welt als Wille und Vorstellung, vol.2):

«Объяснение слов словами, сравнение понятий с понятиями, в котором состоит большинство философствований, – это, в сущности, игривое перебрасывание туда-сюда сфер понятий с целью увидеть, какая из них входит в другую, а какая нет. В самом удачном случае это приводит к выводам: но даже выводы не дают нам никакого совершенно нового знания, а лишь показывают, что уже было и что из этого можно применить в каждом отдельном случае».

В более позднее время критика языка стала рассматриваться более подробно, и здесь следует особо упомянуть Локка. В третьей книге своего «Очерка о человеческом разумении», глава 3, §20, он заявляет:

«Люди, формируя отдельные понятия (абстрактные идеи) и закрепляя их в своем сознании вместе с именами, связанными с ними, тем самым делают себя способными рассматривать и обсуждать вещи, как если бы они были как бы собраны в пучки, чтобы легче и быстрее расширять свои знания и передавать их другим».

Слова, однако, настолько точно связаны с понятиями, что отсутствие хорошего знания объясняется скорее несовершенством слов, чем нашим совершенным пониманием;

«Ибо они так сильно стоят между нашим пониманием и истиной, которую оно хочет созерцать и постигать, что, подобно среде, через которую проходят лучи видимых предметов, их неясность и путаница нередко наводят туман на наши глаза и мешают нашему пониманию». Поэтому перед любым философским исследованием необходимо прежде всего изучить несовершенство слов. Теперь Локк проводит различие между номинальной и реальной сущностью; так, например, свойства золота – цвет, тяжесть, плавкость и т. д. – дают абстрактное понятие «золото», которое фиксируется именем, без осознания нами реальной сущности, которую следует искать в устройстве невидимых частей этого тела, от которых зависят свойства золота.

В то время как имена-существа постоянны и нетленны (поскольку движутся в абстракции, знание которой нам действительно доступно), фактическое существо подвержено изменениям. Например, ни одна из характеристик отдельных, реальных человеческих существ не является существенной, но разум, например, является существенным для понятия «человек» – именного существа – если заранее договориться о включении разума в число частей, из которых состоит понятие (имя) «человек».

Локк использует этот термин для описания самодостаточного мира языка, который вплетает человека в свои абстракции, к которым не нужно добавлять реальность. Гердер (Ideen zur Geschicht. Bd. I) соглашается с этим:

«Ни один язык не выражает вещи, а только называет их: так и человеческий разум не распознает вещи, а имеет только их характеристики, которые он обозначает словами».

Теперь такие имена, которые изначально, по природе своей, представляются самими собой, то есть имена простых понятий, вообще не допускают объяснения, и метафизика не делает ничего, кроме бессмыслицы, когда пытается такое объяснение, например, с понятиями движения, света, красного цвета; только сложные понятия можно объяснить, прослеживая их до их составных частей, например. Простые понятия сами по себе ясны через восприятие и опыт, ибо они относятся к реальным вещам; составные же понятия, как, например, прелюбодеяние, ограбление церкви и т. п., являются лишь работой рассудка, в которых, например, убийство кровных родственников, бесчестье крови и т. п., состав иногда совершенно произволен и которым поэтому вовсе не нужно приписывать реальность. Такие соединения поглощаются языком по соглашению, как это видно из того, что слова разных языков не совпадают; только имя, следовательно, сохраняет такие образования и придает им постоянство.

Может быть, герр фон Мединг в прусской палате лордов (6-я сессия, 4 сентября 1866 г.) имел в виду Локка, когда заявлял, что выступает против отмены «законов о ростовщичестве», поскольку в противном случае исчезнет и название «ростовщичество», т. е. с дела будет снято клеймо, которое до сих пор помогало его предотвратить? – На самом деле, после отмены ростовщических законов «ростовщичество» лишь возвращается к своему прежнему значению: увеличение, доход, без дурного оттенка.

Поскольку такие термины, как шествие, справедливость, благодарность, существуют только для нас и для нас, они являются в равной степени как именами, так и вещами – с ними обычно случается так, что имена узнают раньше, чем термины. – Вся классификация на роды и виды основана на одних лишь названиях, ибо упорядочивание вещей под разными названиями происходит в соответствии со сложными представлениями в нас, но не в соответствии с объектами, которых мы не знаем. По этой причине такие выражения, как animalitas, humanitas, corporeitas и т. д., придуманные нелепыми педантами, которые создают видимость возможности обозначить материальную природу субстанций, никогда не стали практически осуществимыми, в чем и заключается особенность человеческого рода, что у человека нет понятия и названия вещей.

Язык как искусство.

Индивидуальные и общие аспекты

Для того чтобы выяснить, что и как обозначает язык, необходимо подробнее рассмотреть образную природу слова и предложения. Сначала скажем точнее, что слова не только обозначают общие понятия в соответствии с их происхождением, но и что как фонетические образы они обязательно и всегда способны обозначать идею только в общих чертах. Однако позже мы увидим, как все развитие слов в отношении их функции представления идей уже дано в природе корней языка.

Далее, однако, необходимо определить, в каком смысле мы будем понимать здесь слово в целом. Когда мы говорим, что это слово означает общее, мы вовсе не имеем в виду, что его значение включает все частности, в которых проявляется концепт, но именно то, что оно не имеет ничего общего с частностями как таковыми. Концепт – это не отдельная вещь, а образ, вызванный, конечно, появлением или процессом; так и слово – это звуковой образ этого внутреннего образа, но ни концепт, ни слово не являются выражением вещи.

Antrum, таким образом, не является именем для всех отдельных полостей, но это звуковой образ, который представляет идею внутренности и поэтому подходит для целей коммуникации для обозначения полостей. Слово: «человек» не обозначает отдельного человека, но и не обозначает всех людей, – оно вообще не относится к ним, – но если мы говорим, например: человек смертен, и если мы имеем в виду всех людей, или человечество, то мы уже имеем дело с образностью языка.

Нет ничего более ошибочного, чем считать, что мы обозначаем вещи в мире с помощью языка. В языке мы имеем, конечно, средство теоретически соотнести себя со всеми вещами, но средство совершенно искусственное, искусственное в том двойном смысле, что язык по существу есть только дело рук человеческих, не имеет никакой естественной действительности, выражает только наше отношение к вещам; и что только произведениями искусства достигается это: обозначение общего, а именно воображаемой идеи, посредством индивидуального, а именно звукового образа.

Этот фонетический образ как символ может обозначать только общее, то есть неопределенное; он может в определенных пределах многократно интерпретироваться, остается доступным для многообразного более близкого определения, подходит ко всем подобным процессам и вещам, подобным тем, которые породило воображение. Можно сказать, что воображение берет от вещей только то, что замечает, что фонетические образы – лишь обозначения этих характеристик и что поэтому они сами по себе применимы ко всему, что входит в сферу их характеристик. Дерево есть дерево, будь то смоковница или кедр, сияние есть сияние, исходит ли оно из огня или, кажется, вырывается из глаза. Эта неопределенность фонетических образов объясняет наличие синонимов в языках.

Если мы поймем, что корнями языка были представления, высказывания, предложения и что слова, образованные из них, формировались только при постоянном обращении к предложению, мы увидим, что эти фонетические образы не выражали и не могли выражать ничего, что соответствовало бы конкретной, индивидуальной вещи, но что они являются картинами, картинами мира, которые мы сами создаем; – Ибо даже наши представления не отражают действительности, даже наши цветовые и звуковые восприятия сводятся к колебаниям эфира, воздуха, как показывают натуралисты, к самим колебаниям, не являются ли они опять-таки лишь лицевыми нашими восприятиями? – Теперь все, что не нарушает гармонии такого образа-творения в нас, даже если оно допускает столько других наблюдений при других обстоятельствах, легко подразумевается и обозначается тем же звуком-образом.