Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 9)
Придется сказать, что образование понятий – это не менее акт языка, чем акт мысли. Всю определенность, которая составляет понятие как таковое, которая дается ему в его дальнейшем существовании через расширение, сокращение, интенсификацию, трансформацию, оно получает благодаря тому, что является актом речи, и душа должна была также сделать его созревшим для акта речи, чтобы оно могло быть произнесено, то есть получить чувственно определенное существование, в котором бесконечная определенность души теперь впервые нашла свой предел; но затем оно должно быть также произнесено, ибо душа не может больше выносить и нести такую определенность без помощи звука.
Теперь мы не отрицаем, что слово дух имеет более общее значение, чем слово понятие, но мы отрицаем, что этот общий дух, с одной стороны, парит как бы над нашими словами, а с другой – каким-то образом принадлежит нашему понятийному миру. Напротив, когда он достигает определенной определенности, определенной твердости, можно сказать, когда он стоит перед сознанием как нечто узнаваемое, он находит свое представление в языке, а то, что как бы парит над ним, – это либо движение души, которое не смогло достичь зрелости слов и волны которого еще дрожат, либо то, что еще может быть представлено в других.
Этот общий дух, который мы можем ощущать, не приходит к нам в форме мысли, то есть в форме живописного восприятия, а значит, и не в языке. Когда Хейз пишет: «Для него (чистого, общего духа) конкретный языковой способ созерцания и восприятия становится чем-то безразличным», – это правда, что образованный человек так же способен мыслить без звука, как и обученный читать без звука, и таким образом способен абстрагироваться от звука; но как только он хочет обновить мысль ясно и определенно, он, как и вначале, обращается к слову, более того, к букве слова. Такое понимание, безразличное к языковому выражению, конечно, витает над словами, но мы называем его бредом.
Конечно, не существует общей, абсолютной формы языка, но так же мало существует и чистой, общей формы мысли. Правда, существуют определенные границы, в которых движется вся человеческая мысль, и можно установить формулы, например, что A = A, которые невозможно оспорить, но является ли это «чистой, общей системой мышления», схемой, по которой в любом случае должно было бы развиваться чистое мышление, никогда не наблюдавшееся в реальности?
Чистое мышление – это такая же фантазия, как и чистый язык, который, конечно, никто еще не додумался принять. Весь чисто научный интерес, а также соответствующие успехи в области науки, характерные в первую очередь для народов индоевропейской языковой семьи, выросли из их языка и вместе с ним. Только они смогли изобрести чистый способ мышления, только они смогли в полной мере отделить абстрактное от логического.
Поэтому если в наше время научные исследования, исходящие из одних лишь понятий, абстракций, дискредитированы и воспринимаются с недоверием, если эмпирические исследования требуются как фундаментальные, то ясно и то, что то, что Кант начал исследовать как «критику чистого разума», должно быть продолжено как критика нечистого разума, разума, ставшего объективным, то есть как критика языка.
Разнообразие научных, нравственных и религиозных понятий, своеобразие всей жизни народа, различное историческое развитие наций сами по себе являются достаточно ясными признаками того, что общая система мышления есть такая же абстракция, какой была бы общая система языка. «По нашему представлению, должно быть принято думать и говорить так-то», – так, однако, могут думать и там, и здесь, и с равным правом. Но Вильгельм фон Гумбольдт прав в своем осторожном описании, которое не утверждает ничего, чего не знает.
В своих «Идеях по философии истории человечества» Гердер говорит:
У народа нет идеи, для которой у него не было бы слова. Самое яркое восприятие остается темным чувством до тех пор, пока душа не найдет характеристику и не включит ее через слова в память, воспоминание, понимание, да, наконец, в понимание народа, в традицию: чистый разум без языка – это утопическая земля на земле. Так же обстоит дело со страстями сердца, со всеми склонностями общества. Только язык сделал человека человеком, заключив необъятный поток его эмоций в плотины и поставив им рациональные памятники с помощью слов».
Как принадлежащие к одной расе людей, все племена, естественно, узнают основные положения логической мысли, но разнообразие языка также ограничено. Слова, обозначающие сущность, слова, обозначающие деятельность, слова, обозначающие отношения, присутствуют повсюду и используются по общим законам мышления, то есть по тем, которые обнаруживаются во всех конкретных.
Таким образом, мы видим себя, с нашим, казалось бы, неограниченным мышлением, связанными с внешней вещью, с языком, и этот язык, хотя и созданный и постоянно воссоздаваемый нами, обусловливает и контролирует нас, как природа может обусловливать нас с помощью климата, пищи и тому подобного. Из мышления и речи мы строим царство человеческого духа, мы помещаем микрокосм в макрокосм, и хотя корни этого царства уходят в природу, хотя они не только ограничены ею, но и удерживаются ею, мы слишком ясно чувствуем, что они – всего лишь аналоги Вселенной, образы, с помощью которых мы помогаем себе.
«Вот истинная тайна, которая лежит перед всеми глазами.
Лежит, вечно окружая вас, но никем не видимая».
И делая слова Шиллера «К мистикам» своими, как это делает каждый, кто цитирует чужие слова для себя, мы не можем не отметить, что не только слова, в силу своей живописной природы, имеют самый разнообразный смысл сами по себе и дают о себе знать в зависимости от обстановки, в которой они появляются, но и что целые мысли – и серии слов – как расширенные образы – легко и уместно вписываются в другие связи, для которых они первоначально и отдаленно не были предназначены.
LITERATUR, Gustav Gerber, Sprache als Kunst, Berlin 1886
Уи́льям О́ккам Logica maior или Summa logicae (1324 – 1328)
Основные понятия из «Суммы логики»
«Pluralitas non est ponenda sine necessitate».
(Множественность не может быть выдвинута без необходимости).
Введение Руэди Имбах
Подобно тому, как существуют языковые знаки, которые не относятся к внеязыковым объектам, а являются знаками языковых знаков, существуют и ментальные термины, которые являются не знаками вещей, а знаками ментальных знаков. В соответствии с арабской логической традицией Оккам называет их именами второго намерения (Текст 9). В связи с прояснением этого понятия возникает фундаментальная проблема происхождения, функции и природы общих терминов (тексты 10—11).
Эти вопросы имеют фундаментальное философское значение, поскольку обсуждается отношение человеческих понятий к внеположной реальности. Критикуемый Оккамом реализм – во всех его порой весьма изощренных вариантах – стремится спасти реальное содержание универсалий. По этой причине он должен утверждать, что нечто во внементальной реальности соответствует универсалиям.
Опровержение Оккамом всех форм эпистемологического реализма просто, радикально и судьбоносно: универсальными являются только понятия (и языковые знаки); то, что реально существует, напротив, сугубо индивидуально. Никакие хитроумные рассуждения не могут преодолеть это противоречие: «Так же невозможно, чтобы внементальная вещь была универсальной… как невозможно, чтобы человек был ослом с точки зрения мышления или бытия».
Функция универсальных понятий в познании человеком индивидуальной реальности очевидна, если вспомнить, что уже было сказано: интенции, понятия – это знаки, задача которых не представлять внементальные объекты, а отсылать к ним. Подобно тому, как языковые знаки отсылают к чему-то через свое значение и могут обозначать что-то в предложении, концепты – это общие знаки, которые могут обозначать отдельные вещи в ментальных предложениях.
Учение Оккама о понятии как знаке революционизирует средневековую эпистемологию, разрушая в корне традиционную точку зрения – понятие как образ познаваемого. В то же время теория абстракции, которая должна была объяснить, как интеллект отделяет общее понятие от чувственного, индивидуального концептуального образа, становится устаревшей и излишней. Поскольку Оккам в первую очередь стремится к негативной критике – он настаивает на разрушении суеверия, – вопрос о происхождении универсалий его почти не интересует. Для него они являются компонентами естественного языка, который возникает сам собой при столкновении с внешним миром.
Взгляды Оккама на природу или сущность понятий развивались. В тексте 9 (4) Оккам предлагает три возможных решения этой проблемы, которые он ранее оценивал как вероятные в комментарии к Сентенциям и в комментарии к Peri Hermenias. Первый из этих трех тезисов предполагает, что универсальное – это изобретение или продукт интеллекта (fictum, idolum), который обязан своим существованием исключительно деятельности интеллекта. Своеобразное бытие этих фикций, которое следует отличать от реального существования вещей, Оккам называет esse intentionale или esse obiectivum.
Второй возможный ответ: всеобщее – это качество души, то есть реально существующая случайность души, которая как таковая есть чисто реально существующая единичная вещь, но которая может быть выражена несколькими вещами, подобно тому как один звук может быть выражен несколькими вещами. Это качество души, которое может быть понято в двух вариантах, а именно 1. как тождественное акту познания или 2. как отличное от него, должно быть истолковано как бытие в душе (ens in anima), которое как случайность души принадлежит к истинно существующему (entia realia positiva).