Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 6)

«Пока слово – используется как алгебраическое X, как неизвестная величина, оно не может причинить вреда, – беда начинается тогда, когда язык забывает себя и позволяет нам принимать слово за предмет, качество за вещество, существительное за нумен».

Что же советуют эти независимые мыслители против «назойливого деспотизма языка»? Они очень ярко ощущают его власть, о чем, в частности, говорит Браун:

«Изобретатель варварского выражения мог бы приобрести более важное влияние на человеческий род, чем самый отъявленный завоеватель с долгой жизнью, полной труда, страха, опасности и вины».

Они считают устранение языковых бедствий очень важным; как надеется Локке.

«что если бы несовершенства языка были более тщательно рассмотрены, то многие споры, которые сейчас вызывают столько шума в мире, прекратились бы сами собой».

Беркли во введении к своим «Принципам человеческого знания» также дает критику языка, начиная с главы XVIII и далее, и говорит, что если бы не существовало такой вещи, как язык, об абстракции никогда бы и не подумали. Но ни одно слово не имеет единого, точно определенного значения. Локк предостерегал от неправильного употребления слов, но не смог оградить от такого употребления; он, БЕРКЛИ, хотел отказаться от них настолько, что просил читателей лишь дать им повод для собственных размышлений и таким образом проникнуть в ход мыслей писателя. Можно заметить отчаянное стремление примириться с языком, но как могли читатели Беркли проникнуть в какую-либо мысль, если они не закрепляли ее с помощью слов? – Но для того, чтобы прийти к этому, Бэкон не знает ничего, кроме того, что их значение должно быть установлено точными определениями слов, прежде чем они будут употреблены, а Уилкинс и Хамильтон рекомендуют определенную философскую номенклатуру, с помощью которой, например, особенно характеризуется немецкая наука. Но что касается закрепления определений, то они опять-таки могут быть сделаны только словами, которые осуществляют такой раздражающий деспотизм, и если богатая номенклатура будет создана таким образом, что, как хочет Макс Мюллер, слова будут использоваться как алгебраические иксы, как неизвестные величины, то они, конечно, не могут принести вреда, пока это происходит, потому что им не хватает содержания; Но беда начинается, когда они обретают содержание, ибо все понятия, которые можно им придать, выросли из фонетических образов.

В этом мире видимостей мы вполне можем часто задаваться вопросом, не является ли наша душа лишь миром образов, не существует ли средства проникнуть от видимостей к тому, что мы называем вещами, – но значит ли это, что образы устраняются, если мы убеждены, что они образы?

Итак, то, что было основано людьми как священное и неприкосновенное, все это подвергается критике; перед ней рушатся столпы, на которых покоятся обычай, закон и государство, религия и наука; как эта сила, разбивающая наши старые идолы, история знает ее под именем прогресса. Некоторые религии прекращают свое существование, как только прогресс раскрывает их догмы как образы, ибо тогда мы признаем в сверхъестественном наше собственное творение; мы отбрасываем индивидуальную форму религии только тогда, когда полностью ее понимаем, ибо понятая религия больше не является объектом веры.

Если научный прогресс достигается в области естествознания, то это происходит благодаря тому, что то, что считалось вещью, представляется в виде образа. Человек избавляется от непостижимых вещей, показывая, что они являются лишь лингвистически возможными комбинациями понятий; Лотце устранил жизненную силу, как Лавуазье – флогистон; наука проявляет сдержанность в отношении других названий, таких как атомы, эфир, в отношении понятий, которые должны быть с ними связаны. Образ следует за образом, и мы вскоре забываем, что у нас нет другого способа воспринять их. Беркли уже признает образное обозначение в слове «притяжение» «великого механического принципа». Не могли бы мы, говорит он, с таким же успехом обозначить этот принцип как «импульс или побуждение»? И что мы знаем сегодня об этом actio in distans?

Лотце говорит (Mikrokosmos):

«Мы не знаем причин, если быть искренними, почему притяжение не должно быть меньше на большем расстоянии, поскольку оно легко может уменьшиться до той же степени, до которой оно уже удовлетворено».

Мы говорим о магнитном, электрическом токе и считаем, что тем самым описали природу процесса в природе, точно так же и об электрическом напряжении – мы строим «реомоторы», переводя образ тока, мы ощущаем удары и т.д., и не можем говорить иначе, т.е. не можем понять и определить точнее.

Современная лингвистика, например, заимствует много образного из естественных наук, поскольку говорит об организме языка, о формах побегов, корнях, стеблях, об анатомическом строении языка, его морфологии, физиологических функциях частей речи, родного и дочернего языков и т. п.

В понимании того, как язык определяет нас, недостатка нет. Если вспомнить, чем является психология сейчас и чем она была раньше, можно понять юмористические излияния Лэнгле:

«Так что спокойно принимайте психологию без души! Название все еще полезно, пока здесь еще есть что-то, о чем не полностью позаботилась другая наука». Конечно, границы с физиологией провести нелегко» и т. д.

Дю Бойс Реймон (Untersuchungen über tierische Elektrizität) так высказывается о противоположностях, закрепленных в науке названиями силы и вещества:

«Сила (в той мере, в какой она мыслится как причина движения) есть не что иное, как скрытый отросток непреодолимой склонности к олицетворению, которая нам внушена; риторический прием нашего мозга, который прибегает к тропическим оборотам речи, потому что ему не хватает воображения для чистого выражения ясности». В понятиях силы и материи мы видим тот же дуализм, что и в понятиях Бога и мира, души и тела. Это, только утонченная, та же потребность, которая когда-то побуждала людей населять кусты и весны, поля, воздух и моря существами своего воображения. Что можно получить, если сказать, что две частицы материи сближаются благодаря взаимному притяжению? Ни тени понимания природы этого процесса.

Но, как ни странно, в невольно возникающем перед нашим внутренним взором образе руки, спокойно толкающей перед собой инертную материю, или невидимых рук-полипов, которыми частицы материи сжимают друг друга, пытаются притянуть к себе и, наконец, запутываются в узел, есть некое успокоение для присущего им стремления найти причины».

Не придется ли теперь остроумному человеку, если он захочет присмотреться к «порождению склонности», «чистому выражению», «врожденному стремлению к причинам» и т. д., охарактеризовать свои выражения как скрытые порождения склонности к образности?

Ланге показывает, что необходимость сопоставления «силы и вещества», как бы далеко мы ни ограничивали понятийную сферу вещества и ни расширяли сферу силы, основана на том, что мы не можем мыслить и выражать предикат без субъекта или субъект без предиката.

Однако именно философия всегда критикует доктрины своих мастеров как образы и тем самым освобождает место для создания новых образов теми, кто идет следом. Можно провести различие между двумя направлениями, в которых философы строят свои системы, в зависимости от того, являются ли они более восторженными и нацеленными на постижение и изображение общего, восторженными творениями искусства, или более рефлексивными, которые проницательно отслеживают индивидуальное в его отношениях.

Если первые обращаются с языком скорее как со свободным искусством, философствуя в существительных, позволяя образу творения расцветать в красках прилагательных, излучать аромат и великолепие в глаголах, то вторые оперируют условно фиксированным языком, философствуя с теми элементами языка, которые принадлежат к форме фонетического тела, со склонениями, производными слов, соединениями, предлогами, и которые составляют структуры предложения как таковые, согласования предложений, союзы и тому подобное.

Поэтому иногда философы полагаются на художественные творения самого языка, которые как раз и являются образами, а иногда – на технику искусства языка, а именно на грамматику. Эта техника связывает образы таким образом, что они предстают перед человеком как неразрывное целое, и он полагает, что созданные связи соответствуют контексту мира так же, как его слова обозначают мир. Единство систем создается искусственным единством языка, но созданные таким образом системы не более определенны, чем уже рассмотренные нами выше мифологические: Аристотель заключил философию так же мало, как и Платон.

Что касается последнего, более осторожного способа философствования через художественную технику языка, то есть через ткань пропозиций, то следует вспомнить уже сделанное ранее замечание, что язык, чего он вообще способен достичь, уже достигает по существу с самого начала и не выходит за его пределы, несмотря на все свое развитие. Корнем уже является предложение, и оно, как и оно само, представляет собой лишь момент души. Мы произносим лишь фрагменты, которые, однако, поскольку они являются образами, производят впечатление целого, целого искусства.