Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 4)

Соответственно, в Аристотеле мы видим, как философия и позитивное исследование взаимопроникают и способствуют друг другу; индивидуальное, чисто для себя и без общей связи, не имеет научной ценности, а общее, не опирающееся на надежный фундамент специализированного исследования, бессодержательно и бесплодно; только в сочетании обоих элементов наука процветает. Поэтому, когда Бако сравнивает деятельность простого эмпирика с деятельностью муравья, который только собирает материал и затем использует его, а деятельность односторонне догматического философа – с деятельностью паука, который сам создает свою паутину, в то время как образ истинного ученого он видит в пчеле, которая собирает материал извне, но затем преобразует и формирует его своей собственной силой, мы, вероятно, не можем применить это последнее сравнение ни к одному мыслителю с большим основанием, чем к Аристотелю. Он также объединяет в основном противоречивые направления, поскольку его усилия в равной степени направлены как на исследование сущности вещей, так и на распознавание различных форм внешнего вида. Он не хочет останавливаться, пока не проникнет за пределы множественности видимостей к единому ядру, и поэтому придает большое значение определению понятий, которые должны раскрыть нам это ядро; поэтому его труды изобилуют фактологически и формально значимыми определениями. Но определения не должны давать лишь общее объяснение или даже простой пересказ рассматриваемого вопроса; они должны скорее прояснять различные характеристики и проявления одного и того же. Если они этого не делают, Аристотель считает их ошибочными и не дотягивающими до простого перечисления индивидов; он полагает, что тот, кто составляет такие пустые определения, обманывает самого себя. В другом направлении он также хочет совместить формальную чистоту и отдельное рассмотрение наук с постоянным вниманием к реальному контексту вещей. С одной стороны, он представляет математику как образец научного исследования вообще, в той мере, в какой она рассматривает нерасчлененное как отдельное; а о том, что это убеждение в превосходстве математического метода стало реальностью в его случае, свидетельствует не только специфически математическая обработка форм мысли в логике, которая воздерживается от какого-либо конкретного содержания, но и весь характер его исследований. Разделение и отдельное развитие отдельных дисциплин было возможно только потому, что наблюдение изначально ограничивалось определенной стороной вещей и направление изначально преследовалось исключительно для себя; кроме того, воздерживающаяся от конкретики трактовка понятий времени и пространства, цели и движения в физике и стремление в метафизических исследованиях постичь бытие как таковое без его детерминаций, случайных с понятийной точки зрения, показывают, насколько абстрагирующее направление мысли определяет научную процедуру Аристотеля. Но это не приводит его к ошибке, когда он отделяет концептуально отдельное от реального и тем самым неверно оценивает естественную связь между вещами. Точно так же, как при объяснении форм мышления он всегда имеет в виду отношение к бытию, формы речи он рассматривает с постоянным учетом логики и психологии, а учение о государстве строит на принципах этики.

Таким образом, несмотря на формальную чистоту наук, его приверженность реальной связи вещей защищает его от любого схематизма и формулизма, смертельных врагов здоровой научной жизни. Объединяя в своих исследованиях различные и часто противоречащие друг другу школы мысли, Аристотель получает возможность непредвзято рассматривать и оценивать различные точки зрения; поскольку он смотрит на все открыто и с одинаковым интересом, он может объективно и беспристрастно судить о фактах исторического развития. Ведь для того, чтобы быть беспристрастным, недостаточно просто иметь добрую волю; нужна сила, чтобы воспринять различные точки зрения и подняться над их односторонностью; только тогда можно судить sine ira et studio [без гнева и энтузиазма – wp] и не любить или ненавидеть людей и вещи, а прежде всего понимать их. Если, таким образом, рассматривать истинную беспристрастность как признак всеобъемлющего и сильного духа, то мы можем добавить новый лист к венцу славы Аристотеля. Он не только выражает намерение быть не стороной, а арбитром в суждении своих предшественников, но и действительно осуществляет это намерение, как, например, ему нисколько не мешает связь с идеально-динамическим воззрением Платона признать положительные заслуги атомиста Демокрита для точных естественных наук без оговорок в почетных выражениях, в то время как он ни разу не упоминается в Платоне. В целом, однако, Аристотель нигде не проявляет простого пренебрежения или резкого неприятия, если только он не сталкивается с морально предосудительной позицией. Его стремление всегда направлено на то, чтобы понять каждое историческое явление в соответствии с его происхождением и беспристрастно оценить его ценность; даже в ошибках он все равно стремится доказать истинность элемента или, по крайней мере, оправданность его стремления. Однако для универсальности его школы характерна тенденция приписывать ошибку односторонности: показать, что человек заблуждается, принимая абсолютно то, что справедливо только в определенной сфере и при ограниченных условиях. Затем он сам хочет примирить направления, которые отменяют друг друга в своей односторонности, в более высокой точке зрения, чтобы прийти к абсолютной истине из единственных относительных направлений. Если мы, таким образом, убедились в постоянном стремлении Аристотеля возвыситься над противоположностями, то это можно сказать и об участии его ума: при всей его теплоте, он, тем не менее, совершенно однороден. Если в «Метафизике» он восхваляет эту науку как божественную, которая одна находит свою цель в самой себе и потому одна заслуживает названия свободной, то в «Трактате о частях животных» он в восторженных выражениях говорит о невыразимых радостях, которые доставляет изучение естественных наук, и применяет к ним слова Гераклита «Входите – здесь тоже боги», а с другой стороны, в «Этике» идеальные зарисовки из области нравственной жизни, набросанные с благородным энтузиазмом и выполненные в широких контурах, показывают, насколько ярко и здесь задействован разум. Такое всестороннее участие не позволяет сдерживать ограниченные субъективные настроения; нигде не возникает личных предпочтений в пользу той или иной точки зрения, нарушающих беспристрастность обсуждения. Поэтому мы не находим ни крайних утверждений, ни парадоксальных теорий, которые при всем своем внешнем ослеплении обычно выдают лишь безудержную субъективность мыслителя.

Аристотель всегда сохраняет меру, которую он так часто представляет в своих сочинениях как норму и цель, и поэтому к нему можно было бы применить слова Лессинга: «Прерогатива древних – не делать ни слишком много, ни слишком мало для какой-либо одной вещи». Таким образом, когда личность мыслителя полностью отступает, сами факты как бы вступают в отношения друг с другом, противостоят и сочетаются; это диалектика вещей, которая привлекает нас и подчиняет мысли философа. Так бывает4, что, проследив до конца аргументацию Аристотеля, мы не только убеждаемся, что услышали мнение выдающегося человека, но и не можем отделаться от ощущения, что теперь вопрос решен окончательно и навсегда. Если, таким образом, аристотелевская философия служит для нас образцом, позволяя максимально освободиться от субъективных настроений и партийных интересов и в чистой любви к истине интересоваться только самим вопросом, то она становится способной оказывать подлинно нравственное влияние. Ибо очищающее и облагораживающее влияние теоретического исследования состоит именно в том, что оно заставляет нас направлять наши усилия вне эгоизма нашей природы, вне всех личных интересов и желаний, на одно только дело, что оно таким образом приучает нас к совершенно бескорыстному участию, к бескорыстному стремлению.

Этот аспект, который мы имеем честь рассмотреть здесь, может служить примером того, как аристотелевская философия все еще способна оказывать благотворное влияние на науку. Разумеется, мы ни в коем случае не собираемся останавливаться на старом философе в схоластическом духе в ущерб самостоятельным исследованиям; мы всегда помним о том, как неизмеримо расширились с тех пор наши знания о мире, как очистились и углубились наши этические концепции, как отличаются практические задачи современности от задач того времени; мы также не хотим представить научный метод Аристотеля как непременно образцовый: актуальные философские дисциплины требуют более резкого анализа основных понятий, а именно различения субъективных и объективных элементов нашего знания, естественные науки развили индукцию в теории и на практике гораздо дальше Аристотеля, но как бы мы ни признавали – и не только признавали – все это, то, что мы говорили о непреходящем значении Аристотеля, остается нетронутым. Историческое наблюдение должно научить нас различать преходящее и постоянное в творчестве великих людей, способных приносить все новые и новые плоды с вечным сроком действия. Однако Аристотель остается непревзойденным примером для подражания в веках, поскольку он разработал синтетико-органическое мировоззрение на основе тщательнейших индивидуальных исследований в различных науках; погружение в его универсальное духовное направление, гармонично объединяющее противоположности, может помочь уберечь нашу науку от опасности, что ее неоспоримые достоинства станут односторонними, а значит, слабыми; огромная философская мощь, проявившаяся в его личности, может укрепить наши собственные силы и укрепить нашу веру в будущее нашей науки. Таким образом, мы видим в нынешнем расцвете аристотелевских исследований вполне приятное явление и желаем ему дальнейшего благодатного процветания, особенно в университетах, которые изначально призваны сохранять научную традицию.