Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 3)

Стремление разложить все на элементы и схватить каждое отдельное в его своеобразии часто приводило к неправильной оценке естественной связи, к отрицанию общего и единства вещей; часто разделяли то, что органически связано по своей природе, и хотели распознать отдельно то, что получило свет только через связь. Таким образом, отдельные науки обогащались самым разнообразным образом в своей конкретной области, но единство мировоззрения все больше и больше терялось, и эта опасность была тем больше, что наша современная культурная и интеллектуальная жизнь по своему происхождению не является единой в религии, науке и национальности, как это было у греков, а скорее состоит из различных элементов. В Средние века они, по крайней мере, удерживались в единстве, хотя и более механическим способом и иногда в чахлой форме, но в более поздние времена это, кажется, все больше теряется. Хотели отделить область практического от теоретического, государственную и правовую жизнь от этики, а ее, в свою очередь, от религии, хотели отделить мышление от бытия, субъект от объекта в познании. Наиболее последовательное развитие и наиболее проникновенное углубление, а значит и кульминация, были достигнуты у Канта, но именно поэтому ему стала ясна невозможность продолжать пройденный до сих пор путь и достичь цели. Именно та неумолимая резкость, с которой он подчеркивал противоположности, неизбежно привела его к стремлению примирить их. Так получилось, что, подобно тому, как огромный масштаб философии Канта был признан всеми, она перестала быть конечным результатом исследований, а стремление к синтетико-органическому взгляду на мир привело к блестящему движению в философской области, свидетелем которого стало наше столетие. Но хотя в решении этой задачи принимали участие выдающиеся люди, несомненно, что она не увенчалась в целом удовлетворительным успехом, и нам не представляется возможным вдаваться в причины этой неудачи. Результаты этого движения, безусловно, принесли большую пользу отдельным дисциплинам, таким как философия права и философия искусства, но в целом ни одной из различных школ мысли не удалось возвыситься до общефилософского убеждения. Непримиримые и, казалось бы, непримиримые, они и сегодня противостоят друг другу, но всеобщее участие все больше отворачивается от философии, и поэтому даже действительно значительные достижения, которыми настоящее богаче, чем часто думают, не приобретают того общего влияния, которого они заслуживают. Нельзя отрицать: период самой бурной деятельности, почти лихорадочного напряжения всех сил сменился полным расслаблением, но у нас нет ни малейших оснований отчаиваться в будущем нашей науки. Настроение нескольких десятилетий, которое мы находим вполне объяснимым после того, что только что было сказано, ни в малейшей степени не является решающим для великого хода науки; если мы заглянем в ее историю, то часто встретим жалобы на упадок философии и вскоре после этого, тем не менее, увидим новый подъем, свежую, невообразимую жизнь. Так, мы считаем, что слышим описание современного состояния философии, когда слышим сетования Канта в предисловии к «Критике чистого разума»: «Теперь, после того как все способы (как убедить себя) были испробованы тщетно, царят усталость и полный индифферентизм, мать хаоса и ночь наук», а также «Теперь модетон века приводит его таким образом, чтобы доказать все презрение к нему (метафизике), и матрона плачет, отвергнутая и покинутая, как Гекуба в «Метаморфозах» Овидия: modo maxims rerum, tot generis natisque potens – nunc trahor exul, inops. [Только что Всевышний, могучий через столько трудностей и детей, меня теперь, отвергнутого и беспомощного, уводит. – wp] и, тем не менее, само произведение, из которого заимствованы эти слова, вызвало такое движение в философии, какого не было со времен Платона и Аристотеля.

Таким образом, соответствующее неудовлетворительное состояние философии не должно поколебать веру в важность самой науки, которая стремится удовлетворить необходимое стремление человеческого разума, стремление к единому взгляду на мир и жизнь; это стремление может отступить на некоторое время, но оно всегда будет вновь заявлять о себе, и вместе с ним философия снова выйдет на первый план духовной жизни. Пока же нашей науке важно сориентироваться в серьезном самоанализе и осмыслении цели, к которой мы должны стремиться, набраться мужества и сил для решения поставленных перед нами задач. На наш взгляд, научное погружение в синтетико-органическое мировоззрение двух величайших античных философов должно внести в это немалый вклад, и коль скоро в наше время речь идет о становлении философии на основе позитивных наук, о взаимопроникновении философского и конкретно-научного, мы поставим Аристотеля перед его великим учителем. Дух и метод его исследований мы и сегодня можем взять за образец во многих отношениях и в самых разных областях. Здесь, где краткость времени не позволяет более детально изучить богатый материал, позвольте мне хотя бы предположить, в чем он, с особенностью его интеллектуального направления, может дополнить и продвинуть современную науку. Синтетический характер его взгляда на мир основан и предполагает универсальность духа и исследования, которая кажется почти непостижимой для нас, современных людей, привыкших к противоположностям и борьбе. Он уделяет одинаковое внимание самым разным областям, одинаково выполняет самые разнообразные требования научного исследования, не отдает предпочтение результатам или методу какой-то одной дисциплины, чтобы сделать ее авторитетной для всего целого, но всегда стремится дать каждому свое и интегрировать особенное как служебное звено в организм целого. Кто станет отрицать, что мы сильно отстаем от него в этом отношении? Разделение отдельных дисциплин и развитие специализированных исследований в строго разграниченных областях, конечно, сделало возможным подъем научной жизни в наше время, но это создает опасность, что особые пути, проложенные отдельными науками, будут вести все дальше и дальше в сторону, что различные дисциплины замкнутся в себе от других отраслей знания, что они будут признавать законными только свои результаты, только разработанный ими метод и таким образом захотят измерить всю вселенную из ограниченного круга одной области. Если же, как это, к сожалению, еще часто случается, отдельная наука, не заботясь обо всем, что лежит за ее пределами, узко отстаивает свою собственную точку зрения, то спор становится неизбежным, а вместе со спором приходят ненависть и страсть. Это, однако, грозит лишить исследователя беспристрастности исследования, чистого и честного чувства истины; науке грозит опасность превратиться в пристрастную проблему и тем самым утратить свою нравственно облагораживающую и возвышающую силу. Чтобы противостоять серьезным опасностям, присущим этим обстоятельствам, пример Аристотеля может оказать нам большую помощь. Чем больше мы погружаемся в его творчество, тем больше понимаем, как он с восхищением признает те направления, которые мы привыкли видеть в упорной борьбе, и стремится примирить их с более высокой точкой зрения. Таким образом, в своих исследованиях он объединяет внимание к частному и стремление к общему. Что касается первого, то даже самые ярые сторонники чисто индуктивного метода вряд ли выразили свои требования сильнее, чем это делает Аристотель. Согласно его метафизическому убеждению, только индивидуальное существо обладает реальностью в самом строгом смысле слова, и поэтому наблюдение за индивидом является для него источником всех знаний; рассуждение из конкретной природы объекта имеет безусловное предпочтение перед рассуждением из общих оснований; каждая отдельная наука рассматривается как замкнутое целое в соответствии с ее особой природой. Везде, где Аристотель проявляет это чувство к частному, везде, где он также стремится более тщательно изучить и обсудить то, что отклоняется от общего правила – как, вероятно, наиболее замечательно показано в его зоологии, – он неоднократно и настойчиво подчеркивает важность «малого» 3и показывает, что многие ошибки в теоретической и ошибки в практической области вызваны игнорированием этого. Как в «Политике» он описывает отдельные конституции государства в преимуществах и опасностях, свойственных каждой из них, так в «Психологических сочинениях» он рассматривает различные формы деятельности души, в «Органоне» он разлагает человеческую мысль на элементы и рассматривает их комбинации по отдельности в их применении, в «Риторике» он объясняет нам различные формы речи с их многообразными требованиями. В качестве независимого исследователя он также изучил самые разнообразные области естествознания и сделал такие подробные и всесторонние наблюдения, особенно в области животного мира, что и сегодня исследования еще не повсеместно следуют за ними. Но с какой бы любовью Аристотель ни погружался в индивидуальное, он не теряет себя в нем; верный своему основному метафизическому взгляду, что индивидуальное имеет существенное значение и научную ценность лишь в той мере, в какой оно выражает общее, он всегда обращает свой взор к целому, к контексту вещей, и как велика была его способность к почти бесконечному расширению, так велика и его способность обобщать и осваивать огромный материал. Повсюду он стремился объединить отдельные явления в группы и найти для них последовательные характеристики и правила; он стремился, где только возможно, образовать ряды и цепи, в которых каждая отдельная вещь занимала бы определенное положение и, следовательно, имела бы определенное значение; он стремился обнаружить аналогии между различными областями и таким образом скрепить внутренними узами даже внешне несхожие вещи, и таким образом он стал создателем сравнительной анатомии, которую справедливо называют философской анатомией. Однако через все отдельные науки он проводит единый взгляд на мир, мощное влияние которого мы ощущаем в любой области; здесь не устанавливается что-то, что отвергается там или оставляется в стороне как безразличное, но то, что относится к одному члену, относится к целому и, следовательно, ко всем остальным членам.