Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 13)

Несомненно то, что логика в том виде, в каком она существовала или существует на Западе, была основана Аристотелем. Греки, несомненно, заслуживают этой незначительной заслуги, даже если окажется – к чему я еще вернусь, – что анализ понятий Аристотеля был неправильно понятым грамматическим анализом, возможно, заимствованным из современной и уже развитой грамматики Индии.

Вопрос о приоритете не может быть решен для столь отдаленных времен; он часто оказывается неразрешимым в полном свете настоящего. Но подобно тому, как первые зачатки греческой натурфилософии поразительно совпадают с соответствующим религиозным движением на Востоке, было бы совсем не удивительно, если бы зародыши логических упражнений Аристотеля пришли с Востока.

Даже Гёте однажды признал сходство между талмудическим объяснением Библии и духом Аристотеля. Конечно, я не хочу опираться на несостоятельные и глупые раввинистические легенды, согласно которым Аристотель был обращен в иудаизм или даже был евреем по рождению, согласно которым он был обязан своей безмерной мудростью писаниям Соломона, которые с тех пор были утеряны.

История греческой логики до Аристотеля – это история риторики. Софисты были риторами как на практике, так и в теории. Один из самых знаменитых из них, остроумный Горгиас, совсем не возражал против того, чтобы озаглавить свой труд «О небытии или природе»; таким образом язык сознательно переворачивался с ног на голову.

Сократ, который принадлежит к софистам, как Иисус к иудеям, никогда не имел намерения или идеи создать логику или теорию мышления. Тем не менее, он произвел необыкновенное впечатление, притворяясь – невинно и безрассудно, как ребенок, – что не понимает слов и каждый раз спрашивая: «Что это?».

Его ирония заключалась в том, что он прекрасно понимал, что в своем искреннем невежестве он намного превосходит мудрость других. Отказавшись от причудливого, субъективного остроумия других софистов и желая выяснить, что люди представляют себе при каждом слове, вернувшись – без теории мышления, еще дологически – от слов языка к идеям и, следовательно, к чувственным впечатлениям, Сократ стал первым предшественником критики языка.

Однако сказать что-либо определенное о мышлении Сократа так же трудно, как и об учении Иисуса Христа; в обоих случаях мы имеем записи восторженных, но относительно подчиненных учеников. Великий ученик Сократа Аристотель уже не чувствовал дыхания его духа.

Прантль говорит об Аристотеле:

«Именно те тончайшие и глубочайшие моменты, благодаря которым аристотелевская логика может с полным правом претендовать на связь с самыми выдающимися явлениями истории человеческой культуры, вскоре перестали находить правильное понимание, но после того как внешне осязаемый и более технический материал этой глубоко философски осмысленной логики был частично вырван и отрывочен, и затем снова вырван, логика, называемая теперь так, служила почти исключительно для целей школьной дрессуры, и самые пустоголовые умы, присвоившие эту дрессуру себе, распространяли ее среди своих учеников; Таким образом, получилось, что в этой череде тривиальных логиков почти каждый имел в виду только своего предка, но с неописуемой наивностью Аристотель все еще считался подлинным автором этой логики; с Аристотелем было то же самое, что и с Новым Заветом.»

Слава Аристотеля – это отдельный вопрос. Если бы все его труды были утеряны 2000 лет назад и если бы его авторитет не доминировал в последующий период так катастрофически, как это произошло, если бы эти труды вдруг были найдены сегодня, мы могли бы беспристрастно судить о его значимости. И я полагаю, что ни одному из ныне живущих людей не пришло бы в голову причислить этого великого компилятора к тем, с кем пришлось бы иметь дело исследователю наших дней. Можно было бы восхищаться его необычайным трудолюбием и с его помощью составить приблизительное представление о мировоззрении, которое было распространено среди образованных греков во времена Александра Македонского.

Аристотель мог только выиграть от такой исторической перспективы. Но даже исторический подход осложняется постоянными попытками серьезно противопоставить мышление Аристотеля нашему собственному в том или ином отношении. Подумайте на минуту – чтобы еще раз упомянуть об этом случае, – что в XVII веке «Поэтика» Аристотеля была книгой законов, которую французские классики, образцовые писатели, которых придерживается нынешнее поколение, считали, что они не могут обойти, что в XVIII веке наш Лессинг объявил эту «Поэтику» столь же непогрешимой, как геометрию Еуклида, и что даже в настоящее время учение этой «Поэтики» искренне фальсифицируется, по крайней мере, в наших школах.

Политические и научные труды Аристотеля уже не так опасны. Однако его метафизика до сих пор является предметом споров не только среди историков философии, но и среди людей, стремящихся прийти к новому мировоззрению, основанному на знаниях нашего времени. Его логика, однако, все еще остается в силе настолько полно, что можно действительно сказать, что логика Аристотеля и сегодня преподается в наших школах – пусть и не в буквальном смысле – как геометрия Эвклида.

То, что преподается сегодня, например, в обычных школьных учебниках, в основах философской пропедевтики, ровно на одном печатном листе, – это старая логика Аристотеля. Так что для спокойного исторического подхода еще не пришло время. Можно исторически взглянуть на религию греков, но не на католицизм. Аристотель перешёл в католичество.

Тот, кто захочет читать научные труды древних с какой-либо другой целью, кроме исторического обучения, уже через несколько страниц придет к выводу, что эти усилия совершенно бесплодны. Мы знаем, что, согласно природе нашего разума, прогресс в человеческом познании возможен только благодаря новым наблюдениям. Но слабой стороной греков было то, что они не понимали важности наблюдений.

Им не хватало не только телескопов и микроскопов, термометров и барометров, не только точных приборов, но даже мысли о мелких единицах измерения (которыми наша астрономия измеряет тысячные доли секунды, наша химия – доли грамма): это было бы еще не самое худшее. Им также не хватало наблюдательности, им не хватало – как бы странно это ни звучало – осознания ценности тщательного использования наших органов чувств.

В наши дни первый из лучших председателей суда наставляет каждого свидетеля, что он должен отличать свои собственные ощущения от того, что ему известно со слуха. Греки классической эпохи не делали такого различия. По крайней мере, Аристотель, которого поэтому, пожалуй, нельзя причислить к их лучшим умам, сообщает в пестром беспорядке то, что он сам видел поверхностно, что знает из книг и что ему рассказали невежественные рыбаки, охотники и прорицатели.

Однако, чтобы не причинить Аристотелю несправедливости, следует прямо сказать, что ни один из его преемников до сих пор не воспринял всерьез это предвещающее открытие: все объяснения – это только разговоры, поэтому вся причинность содержится только в словах. Далее следует сказать, что тенденция персонифицировать те абстрактные понятия, которыми мы обозначаем невообразимые причины, а затем бессознательно рассматривать их как действенные и реальные, – эта тенденция неизменно присуща человеческому разуму. Но в чем Аристотеля вполне можно упрекнуть, так это в добровольном подчинении слову. В наше время внимательный исследователь, прежде чем применить трудный термин, определит его и захочет сказать, что он понимает его только в этом и ни в каком другом смысле; если его определение соответствует общему употреблению языка, то оно хорошо; если не соответствует, то тоже хорошо.

Каждый из наших ученых владеет несколькими языками и поэтому знает по опыту, даже без учения лингвистики, что на употребление языка нельзя полагаться. Аристотель, неспособный мыслить не по-гречески, делает свои выводы из слов своего языка; и когда, например, он пытается делать логические выводы из того, что одна вещь находится в другой (часть в целом, видовое понятие в родовом, палец в руке, владычество в царе), мы должны действительно поверить, что имеем дело с непереводимой и неумной игрой слов.

Продолжающиеся попытки поиска источников знания в «Органоне» Аристотеля напоминают мне часто повторяющиеся попытки извлечь золото и другие драгоценные металлы из руд заброшенных шахт с помощью усовершенствованных методов. Какое-то время это работает с рудой, какое-то время это работает с Аристотелем. До тех пор, пока предшественники использовали ненаучные методы. Но наступает день, когда урожайность теряет смысл, когда химия лишь проводит бесполезные лабораторные эксперименты, когда изучение Аристотеля годится только для школьных занятий.

Многие из его ошибочных наблюдений доказывают, что он был посредственным умом; но ошибки постигали и выдающихся людей. Особенно неблагоприятно его отличает именно подчинение слову, поскольку оно теснейшим образом связано с его логикой. Если бы он понимал, что все суждения и выводы восходят к восприятиям и, следовательно, уже содержатся в словах, обобщающих эти восприятия, его великая формальная проницательность заставила бы его логически не доверять словам. Но он хотел объяснять непрерывно, из слов.