Валерий Антонов – Логика Аристотеля. Первый том (страница 12)

Слава Аристотеля еще гораздо старше. Шопенгауэр ошибается, утверждая, что Аристотель стал знаменитым лишь через двести лет после своей смерти ради тщеславия. Ученик Платона и учитель Александра Великого сразу же утвердился благодаря обилию своих трудов.

Тем не менее, в поздний период греков у него все же были соперники. Но затем, в эпоху латинско-христианской культуры, его влияние стало расти скачкообразно с известностью его произведений. В конце концов, именно арабы завершили его триумф на Западе. Благодаря арабам язычник Аристотель стал единственным философом христианского мира.

Глубочайшие споры уходящего Средневековья велись вокруг Аристотеля, с искусственными терминами, созданными им. Полные две тысячи лет, от мирового владычества Александра до 17 века, его идеи оказывали пагубное влияние на мышление. Нет другого примера такой долгой продолжительности власти системы слов.

Ренессанс стремился вернуться к Платону, старому противнику Аристотеля, если верить сплетням истории философии. Однако непогрешимое положение Аристотеля в огромной образовательной системе осталось непоколебимым. Только научные достижения Коперника, Кеплера и Ньютона смогли разрушить здание, которое еще противостояло Гассенди.

Еще Мольер насмехается над школой Аристотеля, как над живым врагом. Два тысячелетия Аристотелю понадобилось, чтобы реализоваться. Затем он, казалось, умер, как греческие боги. Естествознание искало свои собственные пути, а философия начала освобождаться от категорий Аристотеля. Едва ли сохранились оценочные суждения философа (мораль и эстетика), по крайней мере, в словах; новое вино везде лилось в старые бочки. Внимательные наблюдатели, конечно, могли бы увидеть, что и в этих областях старый флаг скрывал новую нагрузку. Ни в художественной практике Корнеля и Расина, ни в драматургии Лессинга настоящий Аристотель не жил. Только традиция жила, ссылаясь на него. Еще более внимательные наблюдатели могли бы уже тогда обнаружить, что это всегда так было, что каждое столетие учило своего собственного духа под именем Аристотеля, что ни в метафизике, ни в физике философа научная работа двух тысячелетий не была предвосхищена: что во все времена всю культурную эволюцию вкладывали в него и так делали его гигантом.

Это понимание противоречит новому лозунгу, который возник после исхода и ухода школы Аристотеля – только что появившемуся догмату классической древности. Аристотель больше не был «тем» философом; но его упоминали с суеверным почтением наряду с другими явлениями древности, с мертвыми символами греческой мифологии и с стилистическими упражнениями римских поэтов. Традиция продолжала действовать. Словесный суеверие, как ни один действительно великий мыслитель, Аристотель составил компиляцию мировоззрения. Словесный суеверие двух тысячелетий не смогло избавиться от этой компиляции. Даже сейчас, вплоть до современности, словесный суеверие цепляется за звучное имя. Шопенгауэр, возродитель идейной системы Платона, подвергает Аристотеля несправедливой критике. Он, кажется, лишает его титула философа, когда относит его к «недостаточно гениальным», когда упрекает его в недостатке глубокомысленности, когда называет его метафизику в основном болтовней о философиях его предшественников (его действия напоминают действия того, кто снаружи разбивает окна), когда он называет живость поверхностности слабой стороной его ума. «Поэтому его читатель так часто думает: вот-вот произойдет что-то; но ничего не происходит».

Тем не менее, тот же Шопенгауэр удивляется глубокой проницательности Аристотеля, телологии, и даже восхищается им как зоологом, когда это соответствует его системе. Затем он ссылается на славу философа и цитирует его как авторитет. Льюис написал блестящую книгу об Аристотеле, в которой показал наблюдателя так же, как и мыслителя во всей его наготе. Перед позитивистом нет ни одного элемента трезвой натурфилософии грека. Тем не менее, и Льюис в заключительной главе склоняется перед именем Аристотеля; последнее суждение, безусловно, значительно изменит наше представление о его величии, но вряд ли уменьшит его. Ф. А. Ланг, независимый историк материализма, признает в Аристотеле образец заблуждения; но и Ланг избегает догмата классической древности и говорит о системе Аристотеля как о самом совершенном примере реального создания единой замкнутой картины мира, которую история нам до сих пор представила.

Таким же образом поступают Кирхман и Эукен. Они видят все пятна, но считают их солнечными пятнами, потому что две тысячи лет верили, что Аристотель – это свет мира. Так сильно Аристотель остался властителем даже после исчезновения своей школы, что критика осмеливается к нему лишь византийски, только официально. Недавно один профессор философии назвал безобидное случайное слово против Аристотеля, а именно, что он был «апологетом» мрачного Средневековья, что стало святотатством.

Старый культ имени все еще держится за звукосочетание: Аристотель. Полтысячи лет, в течение которых он считался единственным источником, непогрешимым учителем всех наук, конечно, преодолены. Тем не менее, с традиционным страхом он повсюду называется отцом всех наук. На самом деле он был одним из отцов христианской теологии, а не христианского мировоззрения.

Христианство заимствовало свои глубочайшие идеи из мироизолирующего стремления неоплатоников. Отцы церкви еще не были аристотелианцами. Только отец христианской теологии, разрывающей понятия, словообрядческой, схоластической, почти я бы сказал: талмудической богоучености Средневековья был Аристотель. Эта слава должна остаться ему неослабленной.

Так же поступают Кирхман и Эукен. Они видят все пятна, но считают их солнечными пятнами, потому что две тысячи лет считали, что Аристотель – это свет мира. Так сильно Аристотель остался властителем даже после ухода своей школы, что критика лишь с осторожностью, лишь официально осмеливается к нему подойти. Ведь совсем недавно один профессор философии назвал безобидное замечание о том, что Аристотель был «защитником» темного Средневековья, святотатством.

Старый именной суеверие все еще цепляется за звуковую группу: Аристотель. Полтысячи лет, в течение которых он был единственным источником, непогрешимым учителем всех наук, конечно, преодолены. Однако с традиционным благоговением он повсюду называется отцом всех наук. На самом деле он был одним из отцов христианской теологии, но не христианского мировоззрения.

Христианство заимствовало свои глубокие идеи из мироотрицательного стремления неоплатоников. Отцы церкви еще не были аристотелианцами. Лишь отец христианской теологии, разрывающий понятия, словесный суеверный, схоластический, почти я бы сказал: талмудический богоученик Средневековья был Аристотель. Эта слава должна остаться ему неуменьшенной.

Тем не менее, кто называет его отцом всех наших естественных и гуманитарных наук, тот пишет это в своей книге, опираясь на другие книги, и, следовательно, не читал произведения Аристотеля сам или, по крайней мере, не самостоятельно. Но одно должно быть хорошо установлено и оставаться таковым: Аристотель был отцом логики, её основателем и завершителем одновременно. Ни кто иной, как мастер философской абстракции, подтвердил это, Кант, который во втором предисловии к «Критике чистого разума» говорит (что очень часто и никогда правильно не цитируется), что логика Аристотеля не имела права делать ни шагу назад, и что она до сих пор не смогла сделать ни шагу вперёд. Великий манипулятор абстрактными понятиями, Гегель, также попал в ту же ловушку. Я не хотел бы верить с Й.Х. фон Кирхманом, что Кант и Гегель даже не могли тщательно прочитать «Аналитики», иначе они не допустили бы ошибки такой переоценки. Безусловно, формальная логика была лучше и логичнее представлена последователями, чем её основателем, и что прошлый век (от Милла до Сигварта и Шуппе) значительно вышел за пределы лишь формальной логики.

История логики писалась много раз, а именно с позавчерашнего дня, со времен Аристотеля. А когда до этого были названы семь греческих мудрецов, люди решили, что они знают все, что можно знать.

Идея заключалась в том, что логика существует где-то с незапамятных времен, так же как и математика, и что история логики состоит в том, чтобы рассказать, как «законы» этой вечной логики постепенно открывались так же, как и математические законы. Теперь в реальности нет ни математики, ни логики. Но есть неизменные отношения познания между вещами; нет неизменных отношений познания между мозгом и вещами.

Немногие по-настоящему вечные законы логики – это бедные вещи, тавтологии вроде A = A. Все эффективные привычки мышления должны были развиться. И поскольку было время, когда ни один мозг на Земле не думал, привычки мышления тоже должны были иметь начало. И как человеческий язык существует только между людьми, так и мышление существует только между людьми.

Человек мыслит с тех пор, как он появился, и его мышление стало выше животного, когда он начал хранить в памяти наблюдения за сходством с помощью фонетических символов. В словах «бык» и «животное» уже содержалось много материала, на котором впоследствии можно было отрабатывать логику. Долингвистического мышления – в человеческом смысле этого слова – не было, но было дологическое мышление, которое было не хуже постлогического. Наши самые важные знания о природе относятся к периоду дологического мышления.