Валерий Антонов – Иммануил Кант и немецкая философия Просвещения (страница 10)
2. Против формализма: Этику Канта он считал пустым формализмом, игнорирующим непосредственное моральное чувство и живую конкретность добра.
3. Против феноменализма: Кантовское учение о «вещах в себе» Якоби считал внутренне противоречивым (знаменитая формула: «без этого предположения [вещи в себе] я не могу войти в систему [Канта], а с ним – не могу в ней остаться»). Для Якоби мы воспринимаем не явления, а сами реальные вещи непосредственно, через акт веры-доверия к чувствам.
Философ А.В. Гулыга указывал, что критика Якоби, будучи во многом основанной на недоразумении (он не принял трансцендентальную точку зрения Канта), тем не менее, выявила узкие места критицизма: проблематичность «вещи в себе» и риск субъективизма. Гегель позже язвительно назвал позицию Якоби «ночным способом познания, в котором все кошки серы», но был вынужден считаться с его вызовом: как спекулятивная философия может включить в себя момент непосредственности.
Историческое значение: Провокатор и первооткрыватель.
Значение Якоби выходит далеко за рамки спора о пантеизме. Он стал:
1. Философским «провокатором»: Его обвинения в атеизме против Лессинга, а затем и критическая атака на Канта и Фихте (которого он обвинил в «нигилизме») заставляли мыслителей оттачивать и уточнять свои системы, защищая их от обвинений в фатализме.
2. Пионером философии веры и непосредственности: Он поставил в центр философской рефлексии дорефлексивный жизненный опыт, волю и личную уверенность, открыв путь философскому иррационализму XIX-XX вв. (Шеллинг, Кьеркегор, экзистенциализм).
3. Критиком тоталитаризма разума: Его протест против «тирании» логической системы, поглощающей свободу и личность, остается актуальным предупреждением о границах рационализации человеческого существования.
Таким образом, Якоби, будучи «философом веры», выполнил роль необходимого катализатора и корректора в эпоху торжества немецкого спекулятивного идеализма.
Заключительные замечания: Место Гамана, Гердера и Якоби в интеллектуальной истории.
Относительное влияние: Против течения и в его русле.
Как мы видели, все три мыслителя – Гаман, Гердер и Якоби – не только выступали против рационализма Просвещения, но и подвергли критике новую философию Канта. Однако магистральное движение немецкой мысли – спекулятивный идеализм Фихте, Шеллинга и Гегеля – берёт своё начало именно от Канта, а не от них.
Безусловно, некоторые из их аргументов были услышаны и использованы самими идеалистами. Например, возражение Якоби против противоречивости кантовской «вещи в себе» стало отправной точкой для её устранения у Фихте. Идеи Гердера об истории как провиденциальном прогрессе, об органической целостности культур и о важности языка были ассимилированы, особенно в грандиозной системе Гегеля. Однако общее направление и пафос идеализма – стремление к всеобъемлющему рациональному синтезу – были прямо противоположны духу протеста наших трёх мыслителей. Якоби, например, прямо обвинял Шеллинга в скрытом спинозизме, то есть в том самом пантеистическом рационализме, который он считал гибельным.
В этом смысле Гаман, Гердер и Якоби плыли против мощного течения, которое в итоге их затопило. Исторически наиболее значимым из этой триады оказался Гердер, чьи конкретные, историко-культурные идеи оказались более пригодными для систематического усвоения, чем мистические прозрения Гамана или радикальный фидеизм Якоби.
Самоценный вклад: Защита целостности духа.
Оценивая этих мыслителей, важно рассматривать их не только как предшественников или критиков других систем, но и по их собственным заслугам. Они выполнили жизненно важную задачу, обратив внимание на те измерения человеческого духа, которые сухой рационализм Просвещения склонен был игнорировать или редуцировать: непосредственную веру, поэтический гений, историческую уникальность, органическую природу культуры, силу национального духа. Они напомнили философии, что человек – не только рассуждающий рассудок, но и верующее, чувствующее, творящее и исторически укоренённое существо.
Неразрешённая дихотомия и вызов будущему.
Тем не менее, предложенные ими решения создавали новую проблему. Дихотомия между философией (разумом) и верой, закреплённая Гаманом и Якоби, едва ли может удовлетворить человеческий дух, ищущий целостного понимания действительности. Если религия, как справедливо утверждал Гердер, является неотъемлемой частью человеческой культуры и истории, а не чем-то, от чего следует просто «освободиться», то её необходимо не просто противопоставить разуму, но и понять – в том числе и средствами спекулятивной мысли.
Здесь пути мыслителей расходятся. Гердер, пытаясь осмыслить религию как культурно-исторический феномен, по сути, ставил спекулятивный разум выше непосредственности веры. Этот путь вёл к Гегелю. Гаман и Якоби, напротив, видели в таком подложе новое порабощение живой веры мёртвой системой. Их позиция стала прообразом будущей реакции Кьеркегора против тотализирующего рационализма гегельянства.
Таким образом, мы наблюдаем диалектическую картину:
1. Реакция (конец XVIII в.): Гаман и Якоби против рационализма Просвещения.
2. Синтез (начало XIX в.): Гердер и, далее, немецкий идеализм пытаются включить веру и историю в систему разума.
3. Новая реакция (середина XIX в.): Кьеркегор против рационализма Гегеля, в защиту экзистенциальной веры.
Эта цепочка ярко демонстрирует перманентную и неустранимую роль веры в человеческой жизни, которая снова и снова восстаёт против любых попыток её полной рационализации.
Незавершённый поиск синтеза.
Наследие Гамана, Гердера и Якоби оставляет нас с фундаментальным вызовом. Они убедительно показали недостаточность «сухого» рационализма, но их собственные решения – разрыв между верой и знанием – также не могут считаться окончательными. Их творчество свидетельствует о необходимости более удовлетворительного – интеллектуально ответственного – синтеза веры и разума. Такого синтеза, который не упразднил бы тайну, свободу и непосредственность личного существования (чего боялись Гаман и Якоби), но и не отказывался бы от попытки их осмысленного постижения в историческом и культурном контексте (к чему стремился Гердер). Этот поиск остаётся одной из центральных задач философской мысли и по сей день.
Рождение философии истории: Боссюэ и Вико.
1. Предварительные замечания: Античность (Греки) и Св. Августин
1.1. Греческий взгляд: История как сфера частного, а не философии.
Согласно утверждению Аристотеля в «Поэтике», поэзия более философична и важна, чем история, потому что она говорит об универсальном (то, что могло бы случиться по необходимости или вероятности), в то время как история повествует о единичном и случайном (то, что уже случилось).
Аристотель проводит иерархию познания. Наука (episteme) и философия, постигающие неизменные причины и универсальные законы, находятся на вершине. История (historia), фиксирующая уникальные события и человеческие поступки, – внизу, так как имеет дело с изменчивой сферой «становления». Поэзия, хотя и не наука, выше истории, так как через мимесис (подражание) и миф она способна выражать общие истины о человеческой природе и судьбе.
Комментарии исследователей:
Р. Дж. Коллингвуд в работе «Идея истории» подчеркивает, что для греков история была «исследованием» событий, но не «наукой» в аристотелевском смысле. Ее цель – не выведение законов, а нарративное воспроизведение прошлого для практического назидания (как у Фукидида).
А.Ф. Лосев отмечает, что греческий циклизм (идея вечного возвращения) был не философией истории в современном смысле, а космологическим принципом, примененным к человеческим делам. История не имела собственной цели, а была отражением циклов космоса (у стоиков) или деградацией от «золотого века» (у Гесиода).
1.2. Пределы греческой «философии истории».
Хотя Аристотель в «Политике» и Платон в своих диалогах анализируют причины смены форм правления, эти размышления носят характер политической социологии, а не философии истории в ее зрелом понимании.
Для возникновения философии истории в строгом смысле требуется идея единства, направленности и внутреннего смысла всего исторического процесса. Греческая мысль, особенно в платонической традиции, была сосредоточена на вечном и умопостигаемом мире идей. Мир изменчивых событий (включая историю) рассматривался как сфера несовершенного подобия или даже препятствие для философского созерцания.
Комментарии исследователей:
Карл Ясперс в «Истоках истории и ее цели» констатирует, что грекам (как и другим древним культурам) не хватало идеи «всемирной истории» как единого процесса. Их историческое сознание было ограничено рамками полиса и цивилизационного круга.
П.П. Гайденко указывает, что у Плотина история – это лишь «спектакль» на периферии бытия, не влияющий на главную духовную драму – возвращение индивидуальной души к Единому. Таким образом, история лишается собственной теологии (смысла).
1.3. Перелом: Иудейско-Христианская линейная теология истории.
Идею истории как прогрессивного движения к единой цели (эсхатону), а не как цикла, принесла в европейскую мысль библейская традиция.
История в Ветхом Завете – это история Завета Бога с избранным народом, имеющая начало (Сотворение), кульминацию (пришествие Мессии) и конец (Страшный суд). Это придало времени направленность и необратимость. События (Исход, Вавилонский плен) получают смысл не сами по себе, а как этапы божественного плана спасения (истории спасения, Heilsgeschichte).