Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 32)

И мяукал мне в ответ. А теперь мне, горемыке, На призывы и на клики От тебя, кота мурлыки, Никаких ответов нет.

Я попробовал воскресить граммофон. Удалось. Динамик, естественно, оставлял желать, но в общем это было честно: пусть хрипит, ведь и в старое время тоже звук был пополам с хрипом. Я опять включил подсветку за тканью радио, чтобы казалось, будто оно работает, будто звук идет оттуда. И перенесся в лето 1938 года:

Se potessi avere mille lire al mese senza esagerare sarei certo di trovare tutta la felicità, un modesto impiego, io поп ho pretese, voglio lavorare per potere alfin trovare tutta la tranquillità. Una casettina in periferia, una mogliettina, giovane e carina tale e quale come te. Se potessi avere mille lire al mese farei tante spese, comprerei tra tante cose le più belle che vuoi tu. Эх, кабы мне в получку тысячу лир давали, больше не нужно, шел на работу с радостью бы, утром на службу, жили бы дружно, вечером дома, счастье до гроба, жили бы мы. Маленький домик, пусть на окраине, мне и довольно, жизнь безмятежная, женушка нежная, вроде тебя, эх, кабы мне бы только тысячу лир в получку, сколько подарков тебе, дорогая, купил бы, любя!

В эти дни я нередко задавался мыслью, как же уживались в моем детском «эго» столь разносортные приоритеты: «слава Родине» – и наряду с Родиной лондонские туманы, где разгуливает Фантомас, сражаясь с ловким Сандоканом под градом мелкой картечи, пущенной из пушки мирим, среди ранений навылет и поражений наповал. Чинные соотечественники Шерлока теряют в боях то руки, то ноги, – а ныне мне приходит в голову: тогдашнее радио рисовало предо мной другой идеал – им был мелкий клерк с жизнью безмятежной, женушкой нежной и домиком на окраине… Но может, клерк являлся неординарным исключением?

Привести в порядок все пластинки, расставить по годам, если годы помечены. Год за годом пройти по этапам формирования, по их звуковым следам.

Я неутомимо передвигал пластинки туда и сюда: Атоrе, amor, portami tante rose, No tu поп sei più la mia bambina, Bambina innamorata, C’è una chiesetta amor nascosta in mezzo ai fior, Torna piccina mia, Suona solo per me о violino tzigano, Tu musica divina, Un’ora sola ti vorrei, Fiorellin del prato e ciribiribin… Оркестры под управлением Чинико Анджелини, Пиппо Барциццы, Альберто Семприни и Горни Крамера. Звукозаписывающие фирмы «Фонит», «Кариш», La Voce del Padrone — «Голос хозяина», с остромордым песиком, вслушивающимся в голос из трубы граммофона. Подборки фашистских гимнов. Дедушка увязал все фашистские пластинки в единую кипу шпагатом, – то ли защитить желая, то ли изолировать. А дедушка, кстати, был фашист или наоборот? Или ни то ни другое?

Я ставил их весь вечер. Чувства незнакомости не было. Хотя порой мне удавалось предугадать только слова, порой – только мотив… «Джовинецца» (гимн фашистской молодежи) была настолько общим достоянием, что я обязан был знать ее в любом случае. Официальное песнопение на всяком фашистском сборище. Но почему-то я знал доподлинно, что не раз старое радио передавало эту «Джовинеццу» прямо сразу после «Влюбленного пингвина», Il pinguino innamorato, а «Пингвина» исполнял, как сообщала надпись на конверте, женский ансамбль «Трио Лескано».

Как будто с ними всю жизнь не расставался… Ну конечно, три женских голоса, звучащие с интервалом в терцию и в сексту, казалось бы – должна выйти какофония, а выходило чрезвычайно приятно. «Юные итальянцы, единые во всем мире» учили меня превыше всего гордиться своей принадлежностью к Италии – а сестрички Лескано поворачивали мои симпатии в сторону Голландии с ее тюльпанами.

Я решил перемежать гимны песенками (думаю, примерно в таком порядке их передавали и по радио). От тюльпанов к гимну «Балилла». Поставил пластинку и спел в унисон с хором всю песню, не запинаясь, наизусть. Гимн прославлял подвиг юноши (сам не зная того, живя в восемнадцатом веке, Балилла был истинным фашистом), который метнул булыжник в австрийских оккупантов, положив начало восстанию в Генуе. Фашизм не чурался террористических поступков. В моем варианте «Джовинеццы» присутствовали строки «У Орсини – меч террора». Орсини – это тот, который покушался на Наполеона Третьего.

Я слушал, наступила ночь. Из огорода и из сада, со всхолмий притек сильнейший аромат лаванды, а может, и не лаванды, а чего-то еще (тимьяна, базилика? У меня вообще-то с ботаникой… я, как известно, силен совсем по другой части, быть посланным за розами – и вернуться с собачьим хером). Может, пахло голландскими тюльпанами. Нет, это были какие-то новые насаждения Амалии, не то далии, не то циннии. Пожаловал Мату. Стал тереться. Среди пластинок одна была с котиком. Я взял кошачью пластинку и запустил вместо «Балиллы». Отпевание дохлого кота. «Что ж ты умер, кот мурлыка?» – Maramao, perché sei morto?

Певали ли юные балиллы этого «Мурлыку»? Назад к патриотическим пластинкам. Мату простит. Я поудобней уселся, кота на колени, стал почесывать за правым ушком. Закурил сигарету и устроил себе full immersion в море фашистского агитпропа.

Через час этого времяпрепровождения в голове у меня бурлили всевозможные призывы в атаку, вперед, на смерть, за дуче, за империю – и до последней капли… Жертвенник Весты изрыгает пламя, пламя на склепах и на алтарях. На крыльях славы мы летим орлами, миру мир новый несем мы на штыках. Помните – воины вы и мужчины, помните, Древнего Рима сыны… Не остановят тюрьмы нас и сечи, не страшен град безжалостной картечи, мы поведем полки в последний бой, исполним что назначено судьбой… Ни страх, ни смерть, ничто не устрашает, мы обуздаем вражескую рать, весь мир узнает – черные рубашки умеют драться и умеют умирать. Здравствуй, Король Император, и славься. Ты, дуче, дал закон и благо миру, ты Риму дал имперскую порфиру. С тобой прощаюсь, еду в Абиссинию, прощай, Вирджиния, но я вернусь. Из Африки пришлю тебе цветок, что распустился там под небом знойным. Ницца, Савойя, Корсика, Мальта – кровные земли сумеем вернуть, смело в атаку, берег Туниса нас ожидает, храбрые, в путь!

Так чего мне хотелось все-таки: чтобы Ницца под нашим флагом — или тысячу лир в получку и домик? Я, поди, понятия не имел на самом деле, много это или мало – тысяча лир. Мальчики обычно играют в войну и в солдатики, мечтают вернуть Родине кровную Корсику, а не мяукать песенки про мурлык, тюльпаны и влюбившихся пингвинов. Но все-таки наряду с «Балиллой» я ведь слушал и «Влюбленного пингвина»? Читая «Капитана Сатану», я воображал, как влюбляются пингвины в ледовых заторах, в холодных морях? А когда читал «Вокруг света за восемьдесят дней», видел мысленным взором Филеаса Фогга среди цветущих тюльпанов? И мне удавалось совместить в фантазии Рокамболеву булавку с булыжником балиллы – Джамбаттисты Перассо? «Тюльпаны» – песенка 1940 года. То есть началась война, а следовательно – мне полагалось горланить «Джовинеццу»… С другой стороны, я вполне мог читать «Капитана Сатану» с «Рокамболем» в 1945 году, то есть когда война кончилась и фашистских песнопений, как говорится, и след простыл.

Так. Вдобавок ко всему, я должен найти свои школьные учебники. Это ведь летопись первых чтений. Пластинки, расставленные по годам, помогут восстановить звуковой фон. Тогда четче определится пропорция между Мы обуздаем вражескую рать и соблазнительной экзотикой сражений, которые бушевали на страницах «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море».

Нет времени прохлаждаться! Завтра же утром отправлюсь снова на чердак. Поскольку дед был до невероятия педантичен, школьные учебники он должен был сложить где-нибудь неподалеку от детских книжек. Конечно, если потом тетя с дядей все не перевернули с ног на голову…

Перебрал я патриотических песен. Пошел к окну, высунулся: на горизонте плавная линия холмов выделялась чернотой на синем, ночь была без луны, небо испещрено звездами. Что это за слово мне пришло на ум? Откуда «испещрено»? Да из какой-то песенки, вероятно. Небо виделось мне таким, каким оно воспевалось в романсах.

Я прошелся вдоль полок с пластинками и повыдергивал все те, где, как можно судить по названиям, была тема ночи и поднебесного пространства. Проигрыватель деда был самой лучшей модели, на него можно было ставить сразу несколько пластинок, когда доиграет одна, другая сама укладывается на ее место. В точности будто из радио: льется песня на просторе, песня за песней, все на одной и той же частоте, без нужды искать музыку, крутить ручки. Поехали. Я откинулся на подоконник. Звездное небо над головой. И такая прекрасная паршивая музыка. Пусть же она пробуждает нечто внутри меня.

Тысяча звезд сияет с неба… Звезды, небо, ночь и ты… Говори под звездами, говори мне, милая… Ты сияй, звезда ночная… Под антильским небом ночами, там, где звезды слепят лучами, с неба льются на нас ручьями… слезы любви! Под небом Сингапура, под небом золотым ты в первый раз шепнула, что я тобой любим… Звезды завидуют нам, я им любовь не отдам, и не сумеют подслушать они нашей с тобой болтовни… С тобой, без тебя, под звездой, под луной, я счастлив любовью, любовью одной…

Потом прозвучала одна, которая затесалась в компанию случайно. Она не имела никакого отношения к звездной теме. Напевалась она с вожделением в голосе, саксофон развратно захлебывался страстью, как перед случкой: