Умберто Эко – Таинственное пламя царицы Лоаны (страница 34)

Armi e bandiere degli antichi eroi, per l’Italia, o Duce, fa balenare al sol. Жертвенник Весты изрыгает пламя, пламя на склепах и на алтарях. На крыльях славы мы летим орлами, миру мир новый несем мы на штыках. Дуче, о дуче, пока мы живы, в верности клянемся, не изменим мы, дуче, о дуче, по первому призыву меч обнажим и жизни отдадим… Ma Pippo, Pippo non lo sa che quando passa ride tutta la città e le sartine, dalle vetrine, gli fan mille mossettine. Ma lui con grande serietà saluta tutti, fa un inchino e se ne va, si crede bello come un Apollo e saltella come un pollo… …Однако Пиппо знать не знал, что за его спиной весь город хохотал. И все портняжки, И все дворняжки, И кто б его ни видел, сразу запевал: «Ах, Пиппо, наш тебе привет! Гляди-ка, Пиппо, что за вид, как ты одет! Все нараспашку, и руба-а-ашку напялил ты, гляди-ка, Пиппо, на жилет!» Шагает он, как Аполлон, вокруг него народ вопит со всех сторон: «Глянь, на штиблеты носки надеты! Гляди, без пуговиц ширинка панталон!» …А Пиппо знай себе идет, не замечая, что смеется весь народ: «Что за потеха! Умрем от смеха! Ты погляди, на нем же все наоборот!»

Пиппо – рассеянный прохожий – напяливал рубашку на жилет. Как забыть эту распевную «руба-а-шку» (растянутый звук, чтоб зарифмовать с «нараспашку»). В каком же еще в другом похожем случае полагалось таким же манером ввинчивать лишний слог в текст? Я попробовал напеть про себя «Джовинеццу», слышанную накануне, вставив лишнее «и»: «Per Benito e Mussolini, Eja Eja Alalà». He «За Бенито Муссолини…», а «За Бенито и Муссолини все мы как один умрем». За Бенито Муссолини мы как один нараспашку наденем руба-а-шку.

Кто же все-таки проходит перед глазами всего города? Бенито или Пиппо? А над Бенито Муссолини не хохотали за спиной? Не было ли оттенка политической иронии в наивной песенке? Может, народный юмор изливался в полудетской форме, потешаясь над помпезной риторикой?

Думая об этом, я рассеянно долистал до страницы, полной тумана.

На странице была картинка: Альберто и его отец, два силуэта на фоне тумана, черные, четкие на сером небе, а вдалеке, тоже серые, темнеют абрисы городских домов. На странице рассказик, в нем говорится, что в тумане люди кажутся тенями. Туманы, значит, были сизого цвета? Значит, небу полагалось быть серым, а не белеть как молоко? Не белеть небу подобно смеси воды с анисовой настойкой? Не забеливать людские фигуры? Ну нет, вот в моем собрании цитат туманы выглядели иначе. В моих цитатах люди не вычерчивались на фоне тумана, а формировались туманом, как сгустки, сливались с туманом, мерещились даже в тех местах, где людей вовсе не было, где не было вовсе ничего, а потом из этого ничего вылеплялись тени… Составители букваря переврали даже туман. Даже туман! Букварь полнился призывами к солнцу, к ясному солнцу, оно должно развеять морок и хмарь. Туман, как гласил этот букварь, хотя и неизбежен, но нежелателен. Выходит, они учили меня не любить туманы, а в результате у меня выработалась к туманам замаскированная приязнь?

Замаскированная… маскировка. Слова тащат за собой слова. Во время войны, по описаниям Джанни, города жили с затемненными окнами из-за бомбежек. Не должно было быть ни одной светящейся щелки. А следовательно, туман бывал людям на руку, он покрывал города защитною пеленою. Туман бывал нам другом.

Конечно, в букваре 1937 года о маскировке еще не могло быть речи. Поэтому туман описывался как то, что мешает людям. «Туман по дикому склону карабкается и каплет». Я полистал учебники более старших классов. О войне ничего не говорилось и в выпущенной в 1941 году «Книге для чтения в пятом классе». Хотя война уж год как шла. Но «Книга для чтения» была изданием не новым, так что речь в ней велась только об испанской герилье и о завоевании Эфиопии. И вообще писать в учебниках о тяготах войны считалось неуместным. Современность как-то затушевывалась, зато былая слава воспевалась вовсю.

«Книга для чтения в четвертом классе», 1940–1941, а это была осень первого военного года, изобиловала рассказами о Первой мировой войне, картинки изображали наших воинов на Карсе, обнаженных и мускулистых, как древнеримские гладиаторы.

Но на других страницах печатались, дабы примирить балилл с ангелами, сахарные рождественские сказочки. Поскольку мы начали проигрывать войну во всей Северной Африке только в конце сорок первого года, когда «Книга для чтения» уже была принята в школьную программу, итальянские войска для нас, пятиклассников, все стояли на прежних позициях, и нам показывали «дубата» («белотюрбанника») в Сомали в красивейшем наряде, соответствующем нравам туземцев, которым мы несли свет цивилизации: солдат был с обнаженным торсом и перепоясан только белой пулеметной лентой. Этот портрет сопровождался стихами: Орел легионов летит над планетой, Его остановит один лишь господь. Англичане заняли Сомали в феврале. Именно тогда я, должно быть, читал про орла. Знал ли я, какова была оперативная обстановка на самом деле?

В той же хрестоматии рядом – стишок из знакомой нам антологии Il Cestello — «Корзина» сочинителя Новаро: Вот и грозы отгремели, Облака уплыли в дали, Тишины мы долго ждали И теперь достигли цели… Вся природа отдыхает. Рассияется эфир, Нас бальзамом окропляет Нежный дружественный мир.

Нежный дружественный мир? Так ведь был самый разгар войны? В учебнике пятого класса – параграф о народностях и расах. Речь о евреях. Опасайтесь этого коварного племени, «внедряющегося среди арийцев… заражающего нордические народы новым меркантильным духом и жаждой наживы». В дедовых коробах лежало несколько выпусков «В защиту расы», журнала, выпускавшегося с 1938 года, которого я в доме не видел. Дед явно не допускал, чтобы эта мразь попадала ко мне в руки. Фотографии аборигенов. Сравнение с фотографиями обезьян. Ужасный результат скрещения рас – китаянки с европейцем (но в подобные дегенеративные союзы, как сообщалось в книге, вступали, из всех народностей Европы, только французы). Высказывания о японской расе были сдержанными. Зато много страниц было посвящено врожденным расовым дефектам англичан: двойные подбородки у женщин, багровые носы на пьяных лицах у мужчин. На картинке женщина в британском кепи, распущенного вида (только листы «Таймс», словно балетная пачка, прикрывали ее наготу), стояла перед зеркалом и любовалась, как Times, отражаясь задом наперед, читается Semit. Что до евреев в собственном смысле, выбор был богатейший: крючковатые носы, небритые щеки, свинячьи раскатанные, похотливые губы, зубы навыкате, брахицефальный тип черепов, выдающиеся скулы и печальные иудины глаза. Из фраков вываливаются наглые акульи пуза, по пузам тянутся золотые цепочки от края и до края, загребущие руки лезут грабить достояние пролетарского народа.

Кто-то, думаю, дедушка, вложил между этими страницами пропагандистскую открытку, на которой чрезвычайно похабный семит на фоне статуи Свободы протягивает клешни прямо к зрителям. Доставалось и не только евреям. Жуткий негр в ковбойской шляпе тискает черномазой лапой белоснежное бедро Венеры Милосской. Рисовальщик забыл, вероятно, что мы объявили войну, в ряду прочих, и Греции, а следовательно – какое нам отныне могло быть дело, если черная скотина лапает греческую инвалидку, муж которой носит юбку и дурацкие ботинки с помпонами?

Контраста ради в том же журнале воспроизводились и чеканные профили представителей расы италиков. Поскольку носы Данте и некоторых кондотьеров никак нельзя было назвать небольшими и аккуратными, для подписей была избрана формулировка «орлиное племя».

А дабы окончательно развеять какие бы то ни было сомнения в арийской чистоте моих соплеменников, в школьной хрестоматии приводились убедительные стихи о дуче (Квадратный подбородок, ясный взгляд. Квадратный торс. Се шествует колонна! И голос хлещет, будто водопад) и проводилось сопоставление мужественных черт Юлия Цезаря и лика Муссолини (о том, что Цезарь заваливал в койку молодых легионеров, я узнал немного позднее, из энциклопедий).

Итальянцы все были красавцы. Красавец Муссолини на обложке иллюстрированного журнала Tempo гарцевал с мечом наголо (это была настоящая фотография, а не аллегорический рисунок – что, он так с мечом и ходил?), знаменуя объявление войны. Красавец чернорубашечник на другой обложке грозил: «Долой врага!» – и сулил: «Победа будет за нами!» Красивы были римские мечи, нависшие над Великобританией, красив заскорузлый крестьянский кулак с большим пальцем к земле – «Добей!» – на фоне горящего Лондона, красив могучий легионер, покидающий развалины Амба-Аладжи с обещанием: «Мы возвратимся!»

Сплошной оптимизм. По радио продолжали вещать, что «он был толстяком, был он и весельчаком, прозывался Пузиком, он плясал казачком, покатился кувырком, кругленьким бутузиком, рухнул, ухнул прямо в ров, испугался будь здоров по такому случаю, но не сгинул во рву, удержался на плаву, толстяки – плавучие».

Самое же красивое, что я видывал в журналах, на афишах и вывесках, – это были чистопородные девы итальянской расы, с большими грудями и плавными перегибами тела, супермашины для детопроизводства, антиподы костлявых английских мисс и порочных барынь, ценившихся в былое плутократическое время. Ныне в моде были ладные, справные девушки, именно они соревновались в конкурсе «Пять тысяч лир за улыбку». Сочные фемины, владелицы аппетитных ляжек и задов, многозначительно облепленных юбкой-приманкой, размашисто шествовали по рекламным плакатам, в то время как радио сообщало, что «очи черные прекрасны, голубые – ничего, ну а ножки, ну а ножки интереснее всего» (та le gambe, та le gambe a me piacciono di più).