Уильям Шекспир – Комедии (страница 7)

Фесте. Остроумие, дай мне хорошо повалять дурака. Остряки, которые думают, что ты у них есть, чаще всего – дураки; а я знаю, что именно тебя мне не хватает, и оттого могу сойти за умника. Ибо что говорит Квинипал? «Лучше мозговитый дурак, чем безмозглый мудрец».

Входят Оливия и Мальволио.

Благослови вас Бог, леди.

Оливия. Уберите отсюда эту дурость!

Фесте. Слышали, братцы? Уберите леди.

Оливия. Ступайте, пустой дурак; я сыта вами по горло; к тому же вы начали забываться.

Фесте. Два порока, мадонна, можно исправить посредством питья и доброго совета. Накачайте пустого дурака как следует – и он уже будет полный дурак. А тому, кто забывается, велите опомниться, и он станет опять в рамки приличия. А если нет – отдайте его в починку какому-нибудь сапожнику. Ведь починить – это только залатать: целомудрие можно только подлатать грехом, а грех – целомудрием. Если вам угоден этот простой силлогизм – хорошо, не угоден – еще лучше. Истинный рогоносец только тот, кто несчастен, а красота – цветок. Миледи, уберите дурость; поэтому еще раз прошу: уберите себя.

Оливия. Я велела им убрать вас, сэр.

Фесте. Но это была бы полная нелепица! Леди, cucullus non facit monachum[3]; не клобук делает монаха, иначе говоря, в мозгах у меня не только шутовская мишура. Добрая мадонна, позвольте мне доказать, что вы сами с придурью.

Оливия. И вам это удастся?

Фесте. Запросто, добрая мадонна.

Оливия. Доказывайте.

Фесте. Для этого я должен вас исповедать, мадонна. Беспорочный мышонок, отвечайте.

Оливия. Хорошо, сэр, поскольку нет других занятий, послушаем ваши доказательства.

Фесте. Что вас так печалит, милая мадонна?

Оливия. Смерть брата, милый шут.

Фесте. Я думаю, его душа в пекле, мадонна.

Оливия. Я уверена, что его душа на небе, шут.

Фесте. Тем большая дурость, мадонна, горевать, что душа вашего брата на небе. Уберите дурость, джентльмены.

Оливия. Как вам нравится этот шут гороховый, Мальволио? Не становится ли он лучше?

Мальволио. Он все будет лучшеть, пока кондрашка не хватит. Дряхлость вредит умным, а дуракам идет на пользу.

Фесте. Дай вам Господи скорой старости, сэр, чтобы вы окончательно додурели. Сэр Тоби может поклясться, что я не лисица, но он и медяка не поставит за то, что вы не дурак.

Оливия. Что вы на это скажете, Мальволио?

Мальволио. Поражаюсь, как вашу милость может развлекать этот бессмысленный мошенник. Я видел вчера, как он спасовал перед обыкновенным кривлякой, в котором мозгов не больше, чем в булыжнике. Глядите – вот он и скис; когда вы не смеетесь и сами не даете ему повода выказаться, он и хвост поджал. На мой взгляд, те, кто ржут над этими наемными шутами, не лучше тех, кто работает у этих шутов на подхвате.

Оливия. О, у вас больное самолюбие, Мальволио, и оттого у вас нет ни к чему вкуса. Кто великодушен, не чует за собой вины и свободен от предрассудков, тот примет за стрельбу по воробьям то, что вам кажется пальбой из пушек. Обычные подначки завзятого шута не могут задеть, как и замечание умного человека.

Фесте. Пусть Меркурий^* научит тебя брехать толком за то, что ты так хорошо говоришь о шутах!

Входит Мария.

Мария. Мадам, там у ворот какой-то юный джентльмен жаждет говорить с вами.

Оливия. От герцога Орсино, не иначе.

Мария. Не знаю, мадам. Это красивый юноша с приличной свитой.

Оливия. Кто из моих людей его не пускает?

Мария. Сэр Тоби, мадам, ваш родич.

Оливия. Уберите его прочь, он разговаривает, как помешанный. Потом стыда не оберешься.

Мария уходит.

Ступайте-ка вы, Мальволио. Если это от герцога, то я заболела или меня нет дома; что угодно, чтоб отговориться.

Мальволио уходит.

Теперь вы видите, сэр, что ваше ломание устарело и перестает нравиться публике.

Фесте. Мадонна, ты говорила в нашу пользу так, словно у тебя старший сын – дурачок, да нашпигует Юпитер его черепок мозгами, ибо – а вот и он – у одного из твоих родственников довольно слабая pia mater[4], то есть котелок.

Входит сэр Тоби.

Оливия. Ей-богу, он снова в подпитии. Кто там у ворот?

Сэр Тоби. Джентльмен.

Оливия. Джентльмен? Что за джентльмен?

Сэр Тоби. Так, один джентльмен – черт бы побрал эту изжогу! (Фесте.) Привет, дурень!

Фесте. Мое почтение, сэр Тоби.

Оливия. Родственник, родственник, как же это вы так рано дошли до летаргического состояния?

Сэр Тоби. Литр-гическое состояние. Плевал я на состояние. Там кто-то у входа.

Оливия. Все-таки – кто же это?

Сэр Тоби. Пускай хоть сам дьявол, если ему надо, мне до этого дела нет! Поверьте! Впрочем, как угодно. (Уходит.)

Оливия. Скажите, шут, на кого похож пьяный?

Фесте. На утопленника, на дурака и на спятившего. Один глоток после разогрева делает его дураком, второй – сводит с ума, а в третьем он уже тонет.

Оливия. Сходите приведите живодера, пусть вскроет потерпевшего – он, кажется, уже в третьей степени – утоп. Ступай присмотри за ним.

Фесте. Покуда он еще только спятил; дурак присмотрит за сумасшедшим. (Уходит.)

Входит Мальволио.

Мальволио. Мадам, этот молодой человек уверяет, что ему надо беспременно поговорить с вами. Я объясняю – вы больны, он настаивает, что знал это и именно потому должен с вами поговорить. Я сказал, что вы спите, но он и это разгадал. Что ему ответить, леди? У него оружие против любого отказа.

Оливия. Скажите, что он не будет со мной говорить.

Мальволио. Так ему и сказано, а он твердит, что будет торчать у дверей, как коновязь или как тумба, пока не поговорит с вами.

Оливия. Какого это рода человек?

Мальволио. Мужского.

Оливия. Как он держится?

Мальволио. Довольно скверно; желает с вами беседовать, независимо от того, хотите вы или нет.

Оливия. А какого он вида и возраста?

Мальволио. Слишком молод для мужчины, слишком стар для мальчика; вроде недозрелого гороха или неспелого яблока. Так, середка наполовинку – между мужчиной и мальчиком. Он довольно смазлив и держится довольно задиристо. В общем, у него молоко на губах не обсохло.

Оливия. Просите его сюда. И позовите мою камеристку.

Мальволио. Камеристка, к леди! (Уходит.)

Входит Мария.