Уильям Шекспир – Гамлет (страница 33)

ПОЛОНИЙ:

Хорошо! «Обесчещенная царица» – это хорошо.

1-й АКТЕР:

Незрячая от изверженья слёз,

Гасящих пламя, мечется, босая,

С тряпицей на челе взамен венца,

Взамен порфиры – с простыней случайной

Вкруг изможденных многоплодьем чресл!

Кто б это видел, тот на власть Фортуны

Восстал бы, яд проклятий изрыгнув!

А если б на вдову взглянули боги,

Когда убийца, тешась, как мясник,

Тесал пред ней в окрошку тело мужа,

И если беды смертных для богов

Хоть что-то значат, – лютый вопль вдовицы

Не огнь – слезу б исторг из глаз небес

И вечных бы потряс!

ПОЛОНИЙ:

Смотрите, он в лице изменился, и слезы на глазах. – Прошу тебя, хватит.

ГАМЛЕТ:

Ладно. Остальное дочитаешь потом. Любезнейший, проследите там, чтобы актеров хорошо устроили. Слышите? Пусть их примут как следует, потому что они – отражение и

хроника века. Лучше вам получить за гробом скверную эпитафию, чем дурную славу от них

при жизни.

ПОЛОНИЙ:

Ваше высочество, я обойдусь с ними по заслугам.

ГАМЛЕТ:

Клянусь святым причастием, человече! – намного лучше! Если с каждым обходиться по заслугам, кто спасется от кнута? Обходитесь с ними по мерке собственного самоуважения. Чем меньше они это заслужили, тем больше чести вашей щедрости. Проводите их.

ПОЛОНИЙ:

Идемте… господа.

ГАМЛЕТ:

Ступайте за ним, друзья. Завтра – слушаем спектакль.

(Уходят Полоний и все актеры, кроме 1-го.)

Вот что, старый друг. Можете вы сыграть «Убийство Гонзаго»?

1-й АКТЕР:

Да, принц.

ГАМЛЕТ:

Значит, даем его завтра вечером. А мог бы ты в случае нужды выучить монолог, строк так в двенадцать-шестнадцать, который я бы написал и вставил, а?

1-й АКТЕР:

Да, принц.

ГАМЛЕТ:

Отлично. Ну, гряди за тем высокородьем, да гляди, не выделывайся под ту породу.

(1-й Актер уходит.)

Драгоценные друзья, расстаемся до вечера. Еще раз – добро пожаловать в Эльсинор.

РОЗЕНКРАНЦ:

Вы так добры, мой принц…

ГАМЛЕТ:

Да, с Богом, с Богом.

(Розенкранц и Гильденстерн уходят.)

Наконец – один.

Что я за тварь! Гнуснейший из рабов!

Чудовищно. Вот лицедей проезжий,

Над вымыслом, в придуманных страстях,

Так подчинил воображенью душу,

Что слёзы на глазах его; видна

Работа чувств на побелевшем лике;

И рвется голос, и безумен взгляд,

И в каждом жесте бьется зримый образ.

И всё – из ничего. Гекуба? А!

Что он – Гекубе? Что ему – Гекуба?

Из-за нее – рыдать? А что тогда

Свершил бы он, имей для страсти повод,

Как я? В слезах театр бы утопил,

А уши растерзал громовой речью,

С ума бы свел преступных, ужаснул

Распутных, а не ведавших – сразил бы,