Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 42)

Когда я приехал в лагерь султана, то в первый раз увидел, как велика армия, которую собрали для похода против моего брата — шестьдесят тысяч воинов. А при них находилось ещё шестьдесят тысяч обозных слуг, которые ухаживали за лошадьми и верблюдами, ставили и разбирали палатки, строили оборонительные укрепления, разводили костры, готовили еду.

В лагере Мехмеда царила такая шумная суета, что мне казалось, будто я приехал в город и вот по широкой улице иду ко дворцу, вместо которого возвышался огромный походный шатёр султана — зелёный, в цвет знамени пророка Мохаммеда.

Шатёр и впрямь казался дворцом, потому что состоял из нескольких отгороженных друг от друга частей, будто комнат.

Я и прежде бывал в этом шатре и даже ночевал там — султан пользовался им во время поездок в Истамбул — но никогда ещё мне не доводилось принимать участие в советах, которые здесь устраивались.

Когда я вошёл, совет уже начался. Султан сидел на походном троне во главе собрания. Рядом на обычных подушках устроились два бейлербея. По правую руку от повелителя — Исхак-паша, по левую руку — Махмуд-паша, великий визир, по виду напоминавшие самого Мехмеда своими рыжеватыми бородами. Остальные военачальники, весьма многочисленные, занимали места на пёстрых коврах вдоль полотняных стен. Все тут нарядились в позолоченные доспехи, оружие сияло самоцветами, и пусть я уже видел что-то подобное во время церемонии в Эдирне, у меня начало рябить в глазах.

Остановившись на пороге и склонившись в поклоне, я плотно закрыл глаза, чтобы унять эту рябь. Затем выпрямился, сделал ещё несколько шагов к трону и опять склонился.

— Раду! Начальник моего передового отряда! Вот и ты! — воскликнул султан и спросил. — Ты уже видел нашего врага?

— Да, повелитель. Он стоит на том берегу реки и ждёт нас.

— Сколько там людей?

— Я насчитал около тридцати тысяч.

— Всего лишь? — Мехмед улыбнулся, а затем оглядел присутствующих. — И с этой горсткой воинов глупец Влад-бей собрался воевать против нас?

Все засмеялись, а я, когда смех стих, позволил себе сказать:

— Возможно, это не всё войско. Возможно, наш враг не показывает нам всех, то есть велел другим своим людям затаиться.

— Садись, Раду-бей, — сказал Мехмед, указывая на одно свободное место ближе ко входу. — Возможно, мы ещё спросим тебя о том, что ты видел возле реки.

Из того, что я узнал на совете, следовало, что дела у султана идут не так уж хорошо, как он ожидал. Новость, принесённая мной, была самой хорошей из всех. Остальные доклады оказались не такими обнадёживающими.

Насколько я понял, ещё до моего прибытия один из военачальников доложил, что султанский флот, как ни старается, не может исполнить повеление и войти в Дунай, потому что в устье стоит сильная венгерская крепость Килия. Взять её нельзя и проплыть мимо без разрешения — тоже. Дескать, пушки, которые палят из крепости, топят всех, кто пытается прорваться вверх по реке.

Лишь мелкие лодки сумели — с большими опасностями для себя! — одолеть этот заслон, потому что по мелким лодкам сложно попасть. А вот крупные суда, увы, неминуемо пошли бы ко дну под ударами пушечных ядер, поэтому бросили якорь в устье реки и дальше не двинулись. Это означало, что весь груз, который находился на султанских кораблях — вся провизия, а также большой запас стрел — не удалось доставить к месту переправы основного войска.

Ещё одна плохая новость касалась нескольких отрядов, которым султан велел переправиться через Дунай выше по течению. Те, что получили приказ переправиться близ Видина, исчезли бесследно. От них не приходило вестей. А вот те, что переправились близ крепости Северин, сожжённой турками два года назад, передавали, что теперь пребывают на румынской земле.

Турки близ Северина должны были разведать, не двигаются ли венгры моему брату на помощь, ведь Влад являлся вассалом венгерской короны, а сюзерен обязан защищать вассалов.

Пока сообщалось, что армию венгров не видно. Однако она могла появиться в любой день, и это беспокоило Мехмеда. Он предпочёл бы точно знать, где она находится, и если бы получил достоверное известие, что она уже перешла западную румынскую границу, то беспокоился бы меньше.

Совет завершился пиром, на котором все, попивая вино, витиевато славили султана, его полководческие таланты и личную храбрость. Казалось, сановники соревнуются, кто скажет лучше, но в то же время каждый помнил своё место — победителем в этом состязании стал великий визир Махмуд-паша. Стал просто потому, что после султана являлся первым человеком в государстве. Впрочем, эта победа являлась вполне заслуженной, ведь Махмуд-паша покровительствовал искусствам, ценил хорошую поэзию, поэтому без труда мог плести словесные узоры.

Я тоже произнёс хвалебную речь, во время которой встретился взглядом с Мехмедом, но взгляд султана не казался обжигающим взглядом влюблённого. В глазах Мехмеда была лишь теплота — так милостивый правитель смотрит на своего подданного.

Я даже успел подумать: "Неужели, после совета я смогу уехать к Дунаю и провести ночь там, а не в шатре Мехмеда?". Увы, нет. Под конец пира, когда военачальники, уже изрядно захмелевшие, выходили прочь, один из султанских слуг, будто случайно остановившись у меня за спиной, шепнул мне в самое ухо:

— Не уходи. Великий султан желает говорить с тобой наедине.

Я ещё толком не успел это осмыслить, а слуга уже взял меня за руку и утянул куда-то в угол, образованный двумя сходящимися полотнищами. Между ними обнаружился зазор, мы проскользнули в него и оказались в другом помещении — что-то вроде комнаты, где хранились личные вещи султана. Я заметил открытые походные сундуки, на краях и крышках которых висела одежда. Заметил умывальные принадлежности на столике, обувь, выложенную на коврик.

Аккуратно огибая всё это, мы прошли комнату наискосок. Вот другой угол, образованный двумя полотнищами, ничем не скреплёнными. Мы опять нырнули в щель, и вот я уже оказался в опочивальне Мехмеда.

Надо ли говорить, что эту часть шатра мне доводилось посещать много раз. Всё показалось мне знакомым, и даже возникло неприятное чувство, как если б я вернулся на несколько лет назад — в то время, когда ездил в Истамбул вместе с Мехмедом.

Султан сидел на кровати. Слуга уже снял с него доспех, а сейчас стягивал второй сапог и обувал в домашние туфли.

— Ох, как же утомительны эти заседания и пиры! — сказал Мехмед, увидев меня, и улыбнулся. — Ах, если б я мог на них не присутствовать! Пускай бы говорили и пировали без меня, а я бы уединился здесь, с тобой, — султан небрежно взмахнул руками, давая понять слугам, чтобы оставили нас.

— Повелитель, — осторожно начал я, когда слуги удалились, — правильно ли я понял, что мы...

Мехмед не дал мне договорить — стремительно подошёл и заключил в такие крепкие объятия, что у меня перехватило дыхание:

— Эту ночь мы проведём вместе, мой мальчик, а перед рассветом ты уедешь.

Наконец, он умерил силу. Я смог вздохнуть, а затем спросил, целуя Мехмеда:

— Повелитель, но почему теперь ты изменяешь своим обычаям? Ты никогда не берёшь в поход женщин, чтобы на войне они не туманили твой разум. По этой же причине и я не получал позволения сопровождать тебя в походах. А теперь...

— А теперь нам недолго осталось быть вместе, — ответил султан, избавляя меня от моего пояса, на котором висели сабля и кинжал, с лёгким стуком упавшие на пёстрый пушистый ковёр. — Скоро мы расстанемся, и я хочу насладиться тобой напоследок. Признаюсь, я думал, что уже начинаю охладевать к тебе, но теперь понял, как много потеряю.

На слова о любви следовало отвечать словами о любви, но я успел сказать лишь:

— Повелитель...

Мехмед закрыл мне ладонью рот:

— Не говори ничего, — а затем начал медленно снимать с меня подаренный им синий походный кафтан и остальную одежду. Только сапоги мне пришлось снять самому.