Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 44)

Дозорный не ответил, а продолжал тащить меня и кричал:

— Помогите! Помогите!

— Да оставь ты меня! Куда тащишь!? — крикнул я возмущённо, попробовал вырваться, и только тогда воин меня услышал:

— Господин... — только и выдохнул он с облегчением. У него как будто гора с плеч упала.

— Что!? — продолжал я возмущаться и, наконец, вырвался из его рук, которые внезапно обмякли. — Что случилось!?

— Господин, ты жив... — только и произнёс дозорный.

А между тем на его крик уже прибежали другие турки из дозора, остановились у кромки прибоя и недоумённо таращились на нас. Только представьте — я в одном исподнем стою по пояс в воде весь мокрый, а рядом также по пояс в воде стоит воин в полном боевом облачении и тоже весь мокрый до самой макушки из-за брызг. Я гневно кричал, чуть ли не плевался, а он только таращился и улыбался рассеянно.

— Конечно, жив! — продолжал кричать я. — А с чего мне умирать!?

— Прости, господин, — наконец, выговорил молодой воин. — Но ты лежал на воде, закрыв глаза, и руки раскинул, будто утопленник. Я подумал, что ты утонул — что наглотался воды и утонул, а я не уследил.

— Да вовсе я не тонул! Более того — научился плавать! — мой голос уже осип. — Я плыл на спине. И глаза закрыл, чтоб солнце не слепило! А ты, значит, решил меня спасать!?

Воины, стоявшие на берегу, дружно захохотали. Это и вправду казалось смешно.

— Дурак, — беззлобно бросил я своему "спасителю" и тоже засмеялся.

И чем больше смеялся, тем веселее мне становилось. Через минуту я уже хохотал во всё горло и не мог остановиться, а перестал смеяться только тогда, когда не удержал равновесие, стоя на илистом дне, и упал навзничь.

Молодой дозорный снова принялся вылавливать меня из воды, но теперь смеялся и он.

* * *

К вечеру того же дня мы сделались закадычными друзьями. Моего спасителя звали Гючлю. Красивое имя. В переводе означало "сильный".

Теперь возле реки стоял другой дозор, а Гючлю вместе с товарищами сидел у костра, и я с ними. Запрет на разжигание костров в ночное время уже перестал действовать, поэтому мы вместе сидели перед огнём и пили кумыс. Вина эти турки не употребляли, а когда я сказал, что могу угостить их, они вежливо отказались:

— Нет, нам Аллах запрещает.

Я с трудом привыкал, что мусульмане говорят со мной, христианином, как с равным, но в войске все знали, что на совете в Эдирне я удостоился чести сидеть по правую руку от султана, считавшегося тенью Аллаха на земле. К тому же, раз уж султан поставил меня начальником над четырьмя тысячами правоверных, им следовало принять меня как своего.

"Тем лучше, — думал я, и мне стало всё равно, как посмотрели бы на моё поведение мои единоверцы, христиане. — Раз я могу считаться для Гючлю другом, зачем отказываться от этого?"

Я сидел рядом с ним, по правую руку. Его смуглое загорелое лицо казалось мне красивым. Особенно тогда, когда он улыбался, показывая ровные белые зубы.

Кратко расспросив этого юношу, я узнал, что он родился очень далеко отсюда, в Анатолии, в одной из деревень близ Анкары, и что дома у моего нового друга осталась жена, которой было пятнадцать лет, а также двое дочерей.

— Надеюсь, когда вернусь, жена будет держать на руках мальчика, — сказал Гючлю.

Я поймал себя на мысли, что мне досадно: "Раз у него дома семья, значит, он не согласится остаться у меня на службе, если предложу ему. Жаль".

Не стану лукавить — я понимал, что со мной происходит. Хорошо, что эти турки не знали, кто я, и кем служу при Мехмеде, поэтому мне оказалось возможно позволить себе кое-что.

В очередной раз вспоминая смешную историю, случившуюся днём, я шутливо восклицал:

— Ах, Гючлю! Ты мой спаситель! Теперь мы с тобой братья навек!

С этими словами можно было обнимать "своего спасителя" одной рукой и даже класть голову ему на плечо. Приятное ощущение.

Я вспомнил рассказ Мехмеда о том, как братаются турки, поэтому подарил новому другу свой кинжал, а в качестве ответного подарка получил сходное оружие.

Подаренный мной кинжал был дорогой, с серебряной чеканной рукояткой и такими же серебряными ножнами, причём совсем новый. Кинжал, полученный в обмен, выглядел гораздо дешевле, и оказался старый, потёртый, но зато выходил из ножен без единого звука, и клинок выглядел куда более внушительно.

— Где ты взял такой? — спросил я, разглядывая полученную вещь. — Это ведь не оружие твоего отца?

— Нет, — улыбнулся Гючлю. — Кинжал моего отца я бы тебе не подарил. А этот я купил на рынке в Анкаре. Хорошее оружие. Для себя покупал, а тебе отдаю.

— Благодарю, мой друг, — сказал я. — Позволь поцеловать тебя, — и, не дожидаясь ответа, крепко поцеловал моего побратима в щёку.

От него пахло конским потом, дорожной пылью, бараньим мясом, которое он недавно ел. Я вдруг подумал, что если бы поцеловал своего друга, как целовал Мехмеда, мне в рот наверняка попала бы частичка мяса, застрявшая у этого юноши где-то между зубами. С Мехмедом меня всегда раздражали такие случайности, а с Гючлю не появилось бы и тени недовольства.

"Ты же простой пастух, а меня влечёт к тебе", — мысленно произнёс я.

Мы сидели рядом, пока не догорел костёр. К тому времени все турки уже начали клевать носами. Сонные, они лениво поднимались на ноги, отступали на несколько шагов в темноту, снимали свой кожаный доспех и, подложив его под голову, засыпали прямо на траве. Некоторые, даже не сняв доспех, спали возле костра — ложились на бок и проваливались в забытьё.

Гючлю тоже начал клевать носом, и я понял, что мне пора уйти, чтобы не злоупотребить гостеприимством. Чуть пошатываясь из-за выпитого кумыса, я отправился к себе в шатёр. Спать не хотелось, ведь днём после полудня, наплававшись, я проспал несколько часов крепким сном.

Теперь я лежал в шатре один, вспоминал недавние события, глупо улыбался... и вдруг, повинуясь внезапному порыву, встал с ложа и аккуратно откинул край одного из ковров, устилавших весь пол моего походного жилища. Мне открылась примятая трава и земля.