Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 37)

— Ты бредишь, — теперь уже твёрдо произнёс Мехмед. — Ты бредишь.

Он прямо посмотрел на меня, и вдруг я почувствовал, что та сила духа, которая присутствовала во мне только что, куда-то исчезла. Мелькнула мысль: "Наверное, я действительно брежу. Мне показалось", — и я произнёс это вслух:

— Значит, мне показалось, повелитель?

— Конечно, показалось, — теперь султан улыбался и снова погладил меня по голове.

Я больше не пытался отстраниться, а Мехмед продолжал:

— Мой мальчик, успокойся. Возможно, ты в чём-то и прав. Я должен буду найти тебе замену, когда мы расстанемся, ведь тебе предстоит сесть на престол в землях за Дунаем. Возможно, Али станет заменой, но не сейчас. Не сейчас, — теперь султан поглаживал мою левую скулу, а затем его пальцы переместились ниже, в расстёгнутый ворот моей рубашки. — Пока что ничего не изменилось. Всё по-прежнему. Успокойся, мой мальчик.

Я вздрагивал от прикосновений султана, словно ко мне прикасались раскалённым железом, но теперь старался не отпрянуть и сглотнул, чтобы отправить обратно волну тошноты, которая начала подыматься из желудка. Я снова начал думать, что мне ничего не показалось, и именно поэтому должен был совладать с собой, ведь голос, раздававшийся откуда-то из глубин моего сознания и похожий на голос Мехмеда, произнёс: "Или ты, или маленький Алексий. Выбирай".

Султан, конечно, солгал мне, когда говорил, что подождёт, пока Алексий вырастет. Пришлось бы ждать, по меньшей мере, семь лет, а Мехмед не любил ждать. Я понял — если он захочет сделать что-то с Алексием, то страх всеобщего осуждения не станет помехой. Мехмед просто сохранит свои дела в тайне. Поэтому он и заткнул мне рот — боялся не осуждения как такового, а огласки.

"Ты или Алексий. Выбирай", — будто говорил султан, прикасаясь ко мне. Конечно, мне следовало выбрать себя. Пусть я не мог изменить судьбу этого мальчика, но я мог отсрочить неизбежное.

* * *

В ту ночь во мне многое переменилось, а ведь я думал, что меняться уже нечему. Я и так был отражением желаний султана, но теперь... теперь уже не знал, насколько искренне делаю то, что от меня хотят. Раньше мне случалось говорить Мехмеду: "Я люблю тебя, повелитель", — но где-то на самом краю моего сознания мне слышались другие мои слова, еле различимые, как далёкое эхо: "Я лгу". Теперь слов о лжи не было. Я понимал лишь, что в данную минуту ради удовольствия султана должен сказать то-то и так-то. И говорил. И такое поведение казалось мне простым и естественным, будто я следовал за собственными желаниями, а не притворялся, вынужденный уступать чужой воле.

Я перестал задумываться о том, что Мехмед — мужчина. Мне стало всё равно — мужчина он или женщина. Даже стало всё равно, человек ли он. Помнится, когда-то я удивлялся, читая в Святом Писании слова о том, что запрещается совокупляться со скотом. Читая эти строки или слыша упоминание о них, я искренне спрашивал себя: "А кто захочет?" Конечно, не подлежало сомнению, что такие люди иногда находились, да и в греческих текстах упоминалось о них, но их существование казалось невероятным: "Как? Как может захотеться то, чего хотят они?"

И вот я почти понял. Единственное, что мешает испытывать подобные странные желания, это внутренний запрет, когда ты сам для себя решаешь, что будешь делать, а чего не будешь, даже если станут заставлять. Ты сам для себя решаешь, через что не сможешь переступить. Конечно, случается, что всё равно переступаешь, когда надо спасать свою жизнь или кого-то другого, кого ты ценишь больше себя, но внутренний запрет остаётся, и ты страдаешь оттого, что его нарушил. А если этого внутреннего запрета нет, то всё выглядит иначе. Ты думаешь не о том, является ли твой поступок достойным, а о том, приятно ли тебе.

Раньше, глядя на Мехмеда, я говорил себе: "Вот человек, который хотел убить моего брата. Вот человек, который искалечил мою душу. Скорей бы отделаться от его ласк и остаться в одиночестве". А теперь я мысленно твердил: "Скорей бы отделаться от этого мерзкого бородача. Скорей бы он перестал пыхтеть и покинул мои покои. Да, он умело действует на ложе. Он знает толк в ласках, но за минувшие десять лет успел отрастить себе брюшко. Раньше, пока Мехмед не отлынивал от воинских упражнений, он мог показаться притягательным если не лицом, то телом, а теперь и этого нет. Его ожиревшее туловище так мерзко колыхается, когда он на мне".

Раньше я угождал султану и мучился от несогласия с самим собой, а теперь сам отменил внутренний запрет на такое совокупление — да, сам. Ведь как иначе я мог делить ложе с Мехмедом после того, что тот хотел сделать с маленьким Алексием? Если бы я продолжал внутренне не соглашаться с собой, меня бы снова вырвало. А я не мог себе этого позволить. Мне следовало думать об удовольствии. Об удовольствии! Несмотря на тошноту. Следовало!

Я вдруг с удивлением почувствовал, что почти не притворяюсь в том, что испытываю удовольствие. Раньше мне буквально приходилось выжимать из себя это удовольствие, вымучивать, а теперь всё получалось само почти без усилий.

Умелые ласки были мне приятны, и витиеватые слова любви, которые Мехмед говорил мне, — приятны тоже. И я уже не чувствовал сомнений в том, что смог бы сам "взять верх" над султаном. У меня бы получилось, но я прогнал от себя эту мысль, и дело было даже не в том, что я поплатился бы жизнью за подобное дело.

Возможно, Мехмед и не стал бы приказывать задушить меня, а просто удалил бы от себя, чтобы затем отослать в Румынию, но даже в этом случае моё место занял бы маленький мальчик, совсем маленький мальчик — шестилетний Алексий, которого я хотел спасти.

"Кто я теперь? — думалось мне. — Кто я, если совокупляюсь со скотом, которого все именуют великим султаном? Кто я, если совокупляюсь и не раскаиваюсь в этом? А главное — что же мне теперь делать? Наслаждаться, пока жив, потому что после смерти мне уготованы вечные муки в аду?"

* * *

Наслаждался я недолго, потому что в течение следующих недель тело султана всё больше стало вызывать у меня неприязнь чисто эстетического свойства. Тошноты уже не ощущалось, но в сердце постоянно жило недовольство. Мне всё время хотелось состроить презрительную мину или сказать пару резких слов.

"Ну, почему ты так обленился, Мехмед? — мысленно спрашивал я, глядя на него. — Почему забросил воинские упражнения? Почему так объедаешься во время пиршеств? Неужели, тебе безразлично, что ты превращаешься в свинью?"

Думаю, не случайно у Платона говорилось, что истинное счастье достигается тогда, когда любишь душу, а не тело своего любовника. Тот, кто любит душу, не испытывает недовольства из-за телесных изменений, которые происходят с годами — так учил Платон, но именно мне этот совет не помог бы. Душа у Мехмеда казалась куда более отвратительной, чем жирок на животе, поэтому мне приходилось искать то, что может понравиться, лишь во внешнем облике султана, а с годами эта задача всё больше усложнялась.

Возможно, кто-то из гаремных женщин сказал бы, что тело Мехмеда совсем не ужасно, и что у иных мужчин всё гораздо хуже, но в моих глазах брюшко султана очень скоро стало выглядеть, как огромное пузо.

Наверное, если бы я сам растолстел или просто отъелся, то смотрел бы на это иначе, но увы — за десять лет, проведённых с султаном, я изменился не так сильно, как мог бы. Я стал выше ростом, шире в плечах, но моё тело оставалось похожим на тело отрока — тонкое, гибкое.

Честно говоря, так случилось вовсе не потому, что я имел склонность к худобе или обладал особенной силой воли, то есть сознательно отказывал себе в лакомствах ради сохранения женственной красоты. Вовсе нет! Просто всякий раз, когда я получал повеление явиться в покои к Мехмеду, моей прямой кишке следовало по понятным причинам быть чистой, а для достижения чистоты существовало два способа. Первый — промыть себе кишку с помощью клизмы. Второй — ничего не есть за десять-двенадцать часов до ожидаемой встречи, ну, и, конечно, незадолго перед встречей принять тёплую ванну.

Первый способ представлялся унизительным, ведь все мои слуги понимали бы, для чего это, и посмеивались бы в рукав. К тому же для процедуры следовало звать лекаря, и его действия, вставляющего клизму мне в зад, слишком напоминали бы нечто другое — то, что делал со мной Мехмед во время встреч.

Я не хотел, чтобы про меня говорили: "Как видно, ему мало, раз он ещё и до клизмы охоч". Вот почему, чтобы избежать такого унижения, мне приходилось поститься. То есть если я знал, что завтра днём Мехмед позовёт меня в свои покои, то мне следовало полностью отказаться от вечернего приёма пищи, а также — от последующего утреннего, пусть мой желудок и протестовал против этого.

Иногда так приходилось делать четыре дня в неделю. К счастью, лишь иногда. А если Мехмед приглашал меня к себе два дня подряд, то было ещё тяжелее. К тому же во время встреч я тоже не мог наедаться — лишь показывал, что ем, а на самом деле ел мало. Иногда заливал голод вином — особенно если приходилось проводить с Мехмедом весь вечер и ночь.

Неудивительно, что я оставался худым. И неудивительно, что моё недовольство Мехмедом со временем росло и росло — он спокойно наедался в моём присутствии, даже не задумываясь, насколько неприятно мне смотреть на это!