Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 38)

* * *

Я вынужденно наблюдал за трапезой Мехмеда и в один из судьбоносных для меня зимних дней в султанских покоях. По христианскому календарю тогда был февраль, а по мусульманскому — месяц джумад-уль-авваль.

Помнится, время близилось к вечеру. За окнами мне виднелась лишь серость, потому что небеса заволоклись тяжёлыми облаками. В комнате стало темновато.

— Надо сказать, чтоб зажгли светильники, — проговорил султан, обгладывая ножку жареной перепёлки.

— Если звать слуг, тогда мне придётся одеться, — лениво возразил я и, чтобы не смотреть, как Мехмед ест, лёг на спину, уставившись в потолок.

Я старался казаться беззаботным, но зимнее время, вечно пасмурное и туманное, нагоняло на меня тоску. Кажется, такое же действие турецкая зима оказывала на моего брата, когда мы жили при турецком дворе вместе.

Вспомнив о Владе, я вдруг подумал: "А если бы он увидел меня сейчас?" Мне захотелось чем-то прикрыться. Я сел на ложе, потянулся за рубашкой, но остановился, потому что Мехмед вдруг произнёс:

— А знаешь, твой брат совсем обезумел. То, что он творит, просто не поддаётся разумению.

— Что случилось, повелитель? — спросил я.

Мехмед явно хотел рассказать мне новости, а я не знал, радоваться или нет. Я всегда ждал вестей о Владе и в то же время боялся их получить, уже привыкнув к тому, что всякий раз, когда Мехмед вспоминает о моём брате, это оборачивается бедой.

Вот и сейчас я настороженно уставился на султана, а тот произнёс:

— Он сжёг мои крепости вдоль Дуная, а людей, находившихся в крепостях, убил. Мне передают, что теперь вдоль Дуная просто страшно ездить. Представь себе — чёрное пепелище крепости посреди белой равнины, а вокруг сотни трупов, иногда тысячи. И так же он поступил не только с крепостями, но и со многими деревнями, где жили мои подданные. Твой брат обезумел.

— И нет совсем никакой причины, почему он вдруг поступил так? — спросил я. Мне почему-то казалось, что Мехмед хочет напугать меня — вернее сделать так, чтобы я испугался своего брата.

Как видно, султан действительно преследовал некую цель, которую не достиг. Если бы достиг, то стал бы доволен, а так он казался раздосадованным. Мой вопрос ему почему-то не нравился, но султан всё-таки ответил:

— Всё началось с того, что я отправил к твоему брату своих людей.

— Снова? — удивился я. — Ты отправил к нему людей после того, как он прибил чалмы к головам предыдущих твоих посланцев?

— Да, — всё также нехотя отвечал Мехмед. — Я отправил к нему людей, чтобы обсудить кое-что, уточнить границы по реке, а он убил и новых посланцев тоже. А затем пошёл к крепости Джурджу, откуда посланцы приехали, и захватил эту крепость, и ещё много других крепостей.

— Но, повелитель, — продолжал удивляться я, — зачем ты отправил к нему посланцев, если летом всё равно пойдёшь на него в поход?

— Я же говорю — решить приграничный спор, — недовольно повторил Мехмед.

Я всё равно ничего не понимал и пожал плечами:

— Повелитель, кто посоветовал тебе решать приграничный спор сейчас? Вели, чтобы этому советнику отрубили голову, потому что он глуп. Из-за него ты потерял людей, которых мог бы сохранить для будущего похода.

— Значит, это я сам сглупил, — вдруг признался султан и усмехнулся, видя моё замешательство — я ведь только что, сам того не желая, назвал Мехмеда глупцом.

— Повелитель, я... прости меня...

— Ничего, мой мальчик, — султан повеселел. — Теперь я вижу, что моя затея не могла иметь успеха. Если ты удивился, зачем мне требовалось решать приграничный спор, значит, твой брат тоже удивился. Теперь я понимаю, как мыслил твой брат. Он решил, что приграничный спор это лишь предлог, и за ним скрывается ловушка.

По правде говоря, я совсем не подозревал, что за предложением решить приграничный спор что-то кроется. Я просто посчитал эту затею глупостью, но если Мехмед сказал о ловушке, то...

— Ты хотел поймать моего брата в ловушку, повелитель?

— Да, — признался Мехмед, — мне следовало хоть попытаться. Я надеялся, что удастся избежать похода за Дунай. Я хотел, чтобы мои люди под предлогом решения приграничного спора заманили твоего брата к крепости Джурджу, а затем схватили и доставили сюда, где он ответил бы за то, что взбунтовался против меня позапрошлой осенью. Я думал, что твой брат поверит и попадётся, но... увы! — султан развёл руками, продолжая держать в правой обглоданную перепелиную ножку. — Увы, он всё понял и, должно быть, решил отомстить. Поэтому и сжёг мои крепости. Ах! Мне казалось, что заманить его в ловушку — хорошая задумка. Если бы это удалось, ты сменил бы своего брата на троне не летом, а уже сейчас, зимой и без всякого кровопролития.

"Без кровопролития? — я почувствовал, как во мне просыпается возмущение. — Без кровопролития!? А кровь моего брата не в счёт? Или Мехмед хотел удавить его шёлковым шнурком, как обещал?"

— Повелитель! — от нахлынувших чувств мне, казалось, не хватало воздуха, да и слова в голову лезли такие, которые не следовало говорить. Если бы я вовремя не опомнился, то спросил бы: "Ты ревнуешь, Мехмед? Ревнуешь меня к брату? Ревнуешь, несмотря на то, что я не видел брата уже почти два года?"

Мне было понятно, почему Мехмед заставил меня покориться и добился, чтобы я предпочёл его брату. Мне было понятно, почему Мехмед хотел убить Влада до того, как тот взбунтовался — султан думал не только о личном спокойствии, но и о государственном интересе. "Но теперь-то зачем убивать моего брата!? Зачем!? — мысленно вопрошал я. — Ведь теперь это в десять раз труднее. Только если из ревности. Другой причины не может быть".

Султан ведь знал, что неудачной попыткой совсем не сделает себе чести. Не лучше ли в таких случаях делать то, что удастся наверняка? Совершив поход за Дунай, в земли моего брата, Мехмед доказал бы своё могущество, восстановил свою честь, ущемлённую, когда турецкие послы оказались казнены.

После султанского похода за Дунай мой брат лишился бы власти, стал изгнанником и уже через это оказался бы наказан. Так зачем султан попусту расходовал людей на то, чтобы убить Влада?

"Зачем такое упорство, Мехмед? Всему виной ревность?" — я действительно мог сказать так, но в итоге сказал иное:

— Повелитель, ты задумал поймать моего брата в ловушку и говоришь мне об этом только сейчас?

— Да. А в чём дело, мой мальчик?

— Повелитель! Как так можно! — я вскинул руки к небесам. — А когда я сяду на трон, ты тоже будешь решать всё за меня? Ведь то, что касается земель за Дунаем, это не только твои дела, но и мои! И раз уж я отказался от своего брата ради тебя, то неужели мне не позволено даже поучаствовать в охоте на него?

— Ты хотел бы участвовать в его поимке? — с недоверием спросил Мехмед.

— Да, повелитель. И было бы куда лучше, если бы вместо лжи о приграничном споре твои посланцы передали моему брату, что я хочу увидеться. Они могли бы сказать, что я буду ждать моего брата возле Джурджу, но если увижу, что к крепости идёт большое войско, то встреча не состоится. Я уверен, что мой брат забыл бы об осторожности. Он приехал бы с небольшим отрядом, и тогда откуда-нибудь из засады выскочили бы твои люди, и...

— Зачем сейчас об этом говорить, если возможность упущена? — отмахнулся Мехмед. Он явно сожалел, что не сказал мне раньше.

И я тоже жалел об упущенной возможности. Если бы мне позволили доехать до Джурджу, я бы нашёл способ сбежать. Непременно нашёл бы! И находился бы сейчас вместе с братом, а не в личных султанских покоях.

Наверное, Мехмед потому мне и не сказал, что был не до конца во мне уверен. Он ведь ревновал! А теперь доверял мне больше. Я видел это и не собирался упускать следующую возможность, если таковая представится, поэтому произнёс:

— Повелитель, а если ты опять решишь предпринять что-нибудь в отношении моего брата, то когда мне об этом сообщат?

— Тогда, когда нужно, — ответил султан, явно не хотевший продолжать разговор, но я не унимался и с сомнением покачал головой:

— Именно тогда, когда нужно, а не позже? Ты уверен, повелитель?

— Да, о чём ты? Я никак не могу понять, — нахмурился Мехмед. — Ты стал болтлив, как женщина.