Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 39)

— К примеру, ты захочешь отправить к Дунаю своих воинов, — продолжал я, — и начнёшь советоваться об этом со своими визирами и прочими слугами. А меня на совете не будет. Я ведь не занимаю при дворе никакой должности. Значит, если ты вдруг захочешь позвать меня на совет, тебе это окажется затруднительно. Кем я там буду? Твоим добрым другом? А доброму другу великого султана положено говорить до того, как выскажутся все визиры, или после?

Мехмед, наконец, понял, о чём я веду речь, и перестал проявлять недовольство:

— Верно, — сказал он, — должности у тебя нет, и надо это исправить...

— Когда?

— Только не сегодня... потому что теперь время для других занятий, — султан, многозначительно улыбнувшись, положил обглоданную перепелиную ножку на блюдо и вытер рот тыльной стороной ладони.

Мне стоило большого труда, чтобы не скривиться при виде этого. "Ах, Мехмед, неужели так сложно прополоскать рот после еды? — подумал я. — Вот сейчас ты поцелуешь меня, и у меня во рту наверняка окажется кусочек пищи, который застрял у тебя между зубами. А я вовсе не хочу есть то, что ты недавно пережёвывал. Эх, Мехмед, ты так образован, умён, а некоторые привычки у тебя, совсем как у простого пастуха!"

* * *

Официальную должность, обещанную султаном, я получил в конце весны, причём моё назначение обставили очень пышно и торжественно — подготовили особую церемонию, в которой участвовало множество людей.

Мне пришлось надеть длиннополый кафтан песочного цвета, а на голову водрузить остроконечный коричневый колпак, который я всегда считал дурацким, но, увы, такие колпаки полагалось носить всем христианам при турецком дворе. После этого я сел на коня и в сопровождении слуг выехал из дворца через дальние ворота, чтобы вскоре снова въехать во дворец через главный вход.

Так я оказался перед главным павильоном, где стояли, построившись, несколько тысяч янычар — все, что находились сейчас в столице. Глядя на их красное одеяние и белые головные уборы особой формы, я вдруг почему-то вспомнил тот день, когда увидел этих воинов впервые.

Мне тогда было совсем мало лет — шесть с половиной — то есть столько же, сколько исполнилось маленькому Алексию, когда он оказался в Турции. Вот и я оказался в турецких землях именно в этом возрасте. Меня привёз туда отец, как и моего брата Влада, в то время пятнадцатилетнего. Мы с Владом оказались растеряны и напуганы, поэтому отец стремился нас развлечь, убедить, что мусульманская страна не страшна, а весьма интересна. Вот почему он вскоре по приезде добился для нас разрешения посмотреть казармы янычар.

Я помнил тот день, но не помнил отцовского лица — только руку, которую держал очень крепко, чтобы не отстать и не потеряться. Она казалась мне большой, а ладонь — немного шершавой на ощупь, совсем не похожей на руку моей няньки, оставшейся в Румынии.

Помню, я всё время поглядывал вверх, потому что следил, на кого сейчас смотрит отец — на меня или на моего брата, шедшего с другого боку. Если я замечал, что отец смотрит на Влада и что-то ему говорит, то начинал дёргать родительскую руку и громко кричать:

— Смотри, у того янычара красивый меч! Смотри, какая шапка! Красивая? Красивая?

Я понимал, что отцу скоро уезжать, поэтому всё время боролся с Владом за родительское внимание. Я хотел, чтобы мне досталось побольше, и говорил первое, что придёт на ум, лишь бы меня слушали.

Во время посещения казарм я не мог придумать ничего другого, кроме как тыкать пальцем в очередного янычара, обращая внимание на его странный головной убор или на оружие. В действительности все янычарские сабли и шапки казались мне одинаковыми, как у воинов игрушечной армии, но я боялся, что если признаюсь в этом, мне станет нечего больше сказать — не то, что Владу, который задавал отцу множество вопросов, смысла которых я не понимал, как и отцовских ответов.

Не понимал я и того, как счастлив был тогда, ведь рядом со мной находились родные мне люди. Я понял это только теперь — в день, когда проводилась церемония, и мне довелось снова увидеть перед собой янычар, но они уже не казались мне воинами игрушечной армии. Я вспомнил, что давно вырос из шестилетнего возраста. Вспомнил, что мой отец давно умер, а брат находится далеко.

Я так увлёкся этими мыслями, что почти забыл об окружающих людях и наверняка проехал бы в сторону главного павильона дальше положенного, если бы один из слуг не вёл моего коня под уздцы.

Мне напомнили, что теперь я должен спешиться и идти навстречу двум сановникам — Махмуду-паше и Исхаку-паше, по виду немного напоминавшим Мехмеда своими рыжеватыми бородами. После султана они являлись самыми главными людьми в турецком государстве, бейлербеями, поэтому мои слуги, объявляя им моё имя, а также имя и титул моего отца, делали это с особым почтением.

Я тоже проявил почтение, поклонившись бейлербеям в пояс и сказав положенное по случаю длинное и витиеватое приветствие, а затем вместе с ними отправился к султану, восседавшему на троне перед входом в главный павильон и окружённому придворными.

Меня представили Мехмеду так, будто я не прожил десять лет при его дворе, а всё это время находился где-то в другом месте. Именно поэтому Махмуд-паша и Исхак-паша держали меня под локти, как если бы плохо знали, и как если бы существовала опасность, что я могу выхватить из складок своего одеяния спрятанный там нож и попытаться убить султана. Так однажды случилось с прапрадедом Мехмеда — того зарезал один отчаянный серб прямо на глазах у придворных — и с тех пор турецкие правители завели обычай допускать к себе незнакомых христиан, только если этих христиан крепко держат надёжные султанские слуги.

Возможно, тем, кто хорошо знал меня и мою историю, вся эта церемония показалась бы смешной, но я относился к ней иначе. Ещё за несколько дней до её начала, когда мне рассказывали, как всё будет устроено, я испытал огромное облегчение. Мне стало ясно, что о моём особом положении при Мехмеде знает далеко не так много людей, как я думал прежде.

К примеру, янычары ничего не подозревали, а уж остальное войско — тем более. Да и многие вельможи, которые не обладали правом устного доклада султану, а только правом письменного доклада, не знали ничего.

Те, которые обладали правом устного доклада, то есть могли являться в личные покои Мехмеда, иногда видели меня в коридорах, когда я в сопровождении слуг шёл от султана или к султану. Разумеется, таким вельможам становилось известно многое, но мне только казалось, что они болтают обо мне со своими подчинёнными. В действительности же такие вещи лучше было не упоминать без крайней необходимости, ведь беседовать обо мне означало беседовать о султане, а тот, кто рассуждает о слабостях султана, сильно рискует оказаться заподозренным в подготовке заговора.

Я думал обо всём этом, когда низко склонился перед султанским троном и слушал, что говорят обо мне Махмуд-паша и Исхак-паша. Они говорили Мехмеду, что я обратился к ним с просьбой хлопотать обо мне. Дескать, я прознал, что мой брат Влад оказался для великого султана неверным слугой, и прошу дать мне войско, дабы отвоевать престол своего отца, а взамен обещаю стать верноподданным, то есть платить дань и исполнять повеления, если таковые будут.

Как и ожидалось, Мехмед торжественно произнёс, что верит своим слугам, сказавшим про меня столько хороших слов. Затем он поднялся с трона, подошёл ко мне, велел распрямиться, взял за руку и усадил на почётное место — на небольшое возвышение по правую сторону от себя.

Затем по знаку Мехмеда мне принесли богатый синий кафтан, но не длинный, а короткий, который удобен для ношения в походе. Крой выглядел изящным, и сразу стало понятно, что мне эта одежда окажется в пору. Шили явно по моей мерке, причём позаботились, чтобы видно было — я широк в плечах и тонок в поясе.

Почему одежда оказалась именно синего цвета, не знаю, но светловолосым этот цвет к лицу. "Неужели Мехмед даже на войне хотел видеть меня красивым?" — подумалось мне.

Затем принесли знамя — хоругвь из красного бархата с вышитым на ней золотым орлом, птицей из герба румынских князей. Я знал, что на настоящем гербе эта птица держала в клюве крест, но среди знамён мусульманской армии крест смотрелся бы неуместно, поэтому его на моей хоругви не стали вышивать.

Мне захотелось горько усмехнуться: "Вот оно, достойное меня облачение. Вот оно, достойное меня знамя. Я оденусь, как девка, которая выставляет себя напоказ, а над моей головой вознесётся знамя предателя — знамя того, кто забыл о своей христианской вере и воюет против единоверцев".

Затем состоялось что-то вроде военного совета. Я сидел на своём возвышении в наброшенном на плечи синем кафтане, иногда посматривал на каменнолицего воина-знаменосца, державшего мою хоругвь, и слушал, как султан раздаёт повеления своим военачальникам относительно похода в Румынию. Походу полагалось вот-вот начаться, потому что армия уже собралась.

Между прочим, Мехмед объявил, что мне поручено командовать четырьмя тысячами всадников, и что я согласно повелению должен завтра же вести их к Дунаю — точнее к городу Никополу возле этой реки.