Стефан Цвейг – Бразилия. Страна будущего (страница 4)

Когда корабль отплывал – ночь была звездная, и всё же город, унизанный гирляндами электрических фонарей, сиял наряднее и загадочнее, чем крапинки на небосводе, – я был уверен, что вижу этот город, эту страну не в последний раз, и полностью отдавал себе отчет в том, что на самом деле не видел ничего, ну или видел крайне мало. Я намеревался вернуться в следующем году: лучше подготовиться и пожить в Бразилии подольше, чтобы вновь и сильнее испытать это чувство – что живу в становящемся, в завтрашнем, в грядущем – и еще более осознанно насладиться покоем этого мирного края и его добродушной, гостеприимной атмосферой. Но выполнить данное себе обещание я не смог. В следующем году в Испании бушевала война и все говорили: надо подождать, пока всё уляжется. В 1938-м пала Австрия и все снова медлили, дожидаясь более спокойных времен. Потом, в 1939-м, пришла очередь Чехословакии, затем разразилась война в Польше, а дальше – общеевропейская самоубийственная война всех против всех. Мое желание хоть ненадолго вырваться из рушащейся действительности в ту, где жизнь течет мирно и созидательно, становилось всё сильнее; и вот наконец я снова приехал в эту страну, подготовившись лучше и тщательнее, – в надежде, что теперь смогу набросать какой-никакой ее портрет.

Я знаю, что этому портрету не хватает цельности и цельность тут вообще недостижима. Невозможно познать Бразилию до конца, ведь это огромный мир. Я провел в стране около полугода и только сейчас начинаю понимать, сколь многого – несмотря на все разъезды и изыскания – мне не хватает, чтобы создать полнокровный образ этого могучего государства. Целой жизни едва ли хватит, чтобы сказать: я знаю Бразилию. Начать хотя бы с того, что мне до сих пор не удалось увидеть ряд провинций, каждая из которых по величине сопоставима с Францией и Германией, а то и превосходит их. Я не побывал в дебрях Мату-Гросу, Гояса, Амазонки – да что там, их и научные экспедиции изучили не в полной мере. Так что ничего не могу сказать о примитивной жизни, протекающей в рассеянных по этим обширным пространствам селениях, и я не в силах правдоподобно изобразить быт всех этих едва затронутых культурой рабочих слоев: ни barqueiros, сплавляющихся по рекам, ни caboclos, что живут по берегам Амазонки, ни искателей алмазов – garimpeiros, ни скотоводов – vaqueiros и gaúchos, ни рабочих, трудящихся на каучуковых плантациях в джунглях – seringueiros, или sertanejos из Минас-Жерайса. Я не бывал в немецких колониях в Санта-Катарине, где в старых домах, говорят, висят портреты кайзера Вильгельма, а в новых – Адольфа Гитлера; не добирался до японских колоний в глубине Сан-Паулу и не могу сказать с уверенностью, правда ли, что некоторые живущие в непроходимых лесах индейские племена до сих пор промышляют людоедством.

Так же дело обстоит и с природными достопримечательностями: некоторые из них, весьма известные, я знаю лишь по фотографиям и книгам. Я не совершал двадцатидневного путешествия по величественным в своем однообразии зеленым дебрям Амазонки, не доходил до границ Перу и Боливии; из-за трудностей навигации в неурочный сезон мне пришлось отказаться от двенадцатидневного плавания по Сан-Франсиску – одной из самых крупных и исторически значимых рек Бразилии. Я не поднимался на Итатиаю – гору высотой три тысячи метров, с которой открывается вид на вершины бразильского плоскогорья аж до Минас-Жерайса и Рио-де-Жанейро. Не любовался чудом света – водопадами Игуасу, где гигантские потоки воды низвергаются пенным каскадом; по грандиозности эти водопады, как уверяют бывалые путешественники, значительно превосходят Ниагару. Не продирался с ножом и мотыгой по сырой сверкающей тропической чаще. Сколько бы ни ездил, ни смотрел, ни познавал, ни читал и ни искал, я так особо и не продвинулся за пределы цивилизации и утешаюсь лишь мыслью, что встречал, может быть, двух, от силы трех бразильцев, которые с полным правом могли утверждать, что были в глубоких, почти непроходимых недрах своей страны. Даже железная дорога, пароходы и автомобили тут мне не помощники, так как и они бессильны перед неимоверными масштабами этого государства. Совесть не позволяет мне делать решительные выводы, прогнозы и пророчества насчет экономического, финансового и политического будущего Бразилии. В экономическом, общественном и культурном плане проблемы Бразилии так новы и своеобразны, а главное, настолько сложно наслаиваются друг на друга из-за огромных размеров страны, что для основательного решения каждой из них понадобился бы целый штаб специалистов. Невозможно в полной мере познать страну, которая сама себя толком еще не познала, да и к тому же переживает такой бурный рост, что любой отчет и любая статистика устареют задолго до того, как информация будет записана, а запись – опубликована. Из всего разнообразия проблем я хотел бы выделить одну, которая представляется мне наиболее актуальной и в духовно-нравственном плане ставит Бразилию на особое место среди всех государств Земли.

Эта центральная проблема, неизбежно возникающая перед каждым поколением, в том числе перед нашим, заключается в ответе на самый простой и вместе с тем самый насущный вопрос: как добиться того, чтобы все люди на Земле – вне зависимости от расы, класса, цвета кожи, религии и убеждений – существовали в мире и согласии? Это проблема, с которой вновь и вновь сталкивается каждое общество, каждое государство. Ни перед какой страной она не вставала так грозно и требовательно, как перед Бразилией, и – именно поэтому я пишу эту книгу – никакая страна не решила ее так же успешно и безупречно. Способом, который, по моему личному мнению, заслуживает не только внимания, но и восхищения всего мира.

Надо сказать, что, если бы Бразилия переняла европейские националистские и расистские предрассудки, по этнической структуре она стала бы самой расколотой, самой неспокойной и самой мятежной страной мира. До сих пор на улицах и рынках легко различить расы, сформировавшие местное население. Это и потомки португальцев, которые завоевали и колонизировали страну, и коренное индейское население, обитавшее на здешних территориях с незапамятных времен, и миллионы негров, привезенных из Африки в эпоху рабства,– а еще миллионы итальянцев, немцев и даже японцев, приехавших сюда как колонисты. По нашим европейским меркам следовало бы ожидать вражды каждой из этих групп с остальными (первых переселенцев – с переселенцами более поздними, белых – с черными, американцев – с европейцами, «коричневых» – с «желтыми») и постоянной борьбы «большинств» и меньшинств за права и привилегии. Однако самое удивительное заключается в том, что представители всех этих рас, отличающиеся даже цветом кожи, живут в полном согласии и, несмотря на различное происхождение, состязаются лишь в стремлении все различия преодолеть, чтобы как можно скорее и бесповоротнее стать бразильцами – новой, единой нацией. Бразилия – и, по моему твердому убеждению, всем нам надо взять этот замечательный эксперимент за образец – самым незамысловатым образом довела проблему расовых противоречий, которая раздирает на части наш европейский мир, до абсурда: отказалась признавать ее мнимую значимость. В то время как в нашем Старом Свете все посходили с ума, пытаясь вывести «расово чистых» людей, словно это не люди, а скаковые лошади или собаки, бразильцы вот уже не одно столетие культивируют принцип свободного и неограниченного смешения, полного равенства черных, белых, коричневых и желтых. То, что в других странах существует лишь в теории, на бумаге и пергаменте,– абсолютное равноправие граждан как в общественной, так и в частной жизни – здесь зримо присутствует в реальности: в школах, государственных учреждениях, церкви, на работе и военной службе, в университетах и на кафедрах. Это очень трогательное зрелище: как дети всех возможных оттенков, какие только способна иметь человеческая кожа,– шоколада, молока, кофе – идут из школы, взявшись за руки; и это физическое и духовное единение прослеживается даже на самом высоком уровне, в академическом мире и на государственной службе. Никаких разграничений по цвету кожи, никакого разделения, никаких чопорных сословных отличий в Бразилии нет, и нагляднее всего естественность этого сосуществования выражается в том, что в самом языке отсутствуют уничижительные слова для инородцев. Тогда как у нас представители одной национальности выдумывают для другой всяческие обзывательства и насмешки, такие как «катцельмахер»[12] или «бош»[13], в бразильском словаре просто-напросто нет подобных уничижительных прозвищ для «черномазых» или креолов. У кого здесь есть право – да и желание – кичиться своей расовой чистотой? Может, раздраженная реплика Гобино (мол, во всей Бразилии он нашел лишь одного человека без примесей – императора Педру II) и преувеличение, но, если не брать в расчет тех, кто приехал сюда совсем недавно, в любом настоящем, подлинном бразильце непременно найдется хоть пара капель местной крови. Самое же примечательное и удивительное заключается в том, что никто этого не стыдится. Якобы пагубный принцип смешения, этот кошмар, «прегрешение против крови», которым одержимы наши расовые теоретики, здесь вполне осознанно положен в основу национальной культуры. На этом фундаменте за четыреста лет развилась стабильная и уверенная в себе нация, и – о чудо! – постоянная перетасовка и взаимное приспособление в одинаковом климате и одинаковых условиях жизни сформировали вполне определенный тип, лишенный тех «разлагающих» свойств, о которых вопят на каждом углу поборники расовой чистоты. Только среди полукровок можно встретить столько женщин и детей редкостной красоты, обладающих и изяществом сложения, и деликатностью обхождения; одно удовольствие смотреть на смуглое лицо студента, сочетающего ум с тихой скромностью и деликатностью. Некоторая мягкость, томная меланхоличность, присущие этому типу, составляют разительный контраст с более активным и взрывным типом североамериканцев. Если что-то в этой смеси и «разлагается», то только лишь оголтелые и оттого опасные разногласия. Это систематическое размывание замкнутых (и зачастую воинственно замкнутых) национальных и расовых групп значительно облегчает формирование единого национального сознания, и поразительно, что уже второе поколение в полной мере ощущает себя бразильцами. Факты со всей очевидностью и бесспорностью опровергают бумажные теории догматиков. Бразильский эксперимент полного и последовательного отрицания всех цветовых и расовых различий, в силу несомненной успешности, может стать весомейшим вкладом в победу над предрассудком, который принес миру больше войн и бед, чем какой бы то ни было другой.