О, вечные бойцы! о, братья непримиренья!
Дон Жуан в преисподней (в аду)
Когда Дон Жуан спустился в первый круг
И отдал Харону свою оплату,
Один мрачный нищий, Антисфена гордый друг,
Схватил его весло, как мщение, в расплату.
С обвислыми грудями, в одеяниях нескромных,
Под чёрным небосводом, женщин рой
Кривлялся, как стадо тварей вероломных;
За ним полз исступлённый вой.
Сганарелла, смеясь, просил залог под их игру,
А Дон Луис перстом дрожащих рук
Указывал на мёртвых, ползущих по кругу,
Дерзкий сын же морщился от всех их мук.
Чистая Эльвира, в трауре, испуская клик,
Забыв измену любовника и бывшего супруга,
Казалось, требовала его первой клятвы миг,
Когда он был её нежным другом.
Прямой в своих доспехах, большой каменный гость,
Держа штурвал, волну достойно разрезал;
Но спокойный герой, опёршись на рапиру, как на трость,
Смотрел презренно за корму и ничего не замечал.
Наказание спеси
(Анекдот)
В то прекрасное время, когда в Теологии
Весна расцветала в соку и энергии,
Говорят, что известный доктор оживил
Мёртвые сердца и их расшевелил.
В глубокой чёрной глубине он там
Дошёл до славы по своим делам,
По пути незнакомому, он сумел постичь
То, куда только чистый Разум мог достичь, —
Так достигши высоко, обуял его страх панический,
Он вскричал, полный спеси сатанической:
«Иисус Христос! Я тебя продвинул высоко!
Но, если захочу, уменьшу твоё торжество,
Без доспехов, у стыда и славы будет один ход,
И ты станешь только ничтожный, утробный плод!»
Внезапно его разум оделся пеленой.
Яркое солнце покрылось мглой;
Ужасный хаос клокотал в мозгу,
Храм, раньше живой, богатый, согнулся в дугу.
Под пышным потолком с фресками святыми
Молчание и ночь стояли не живыми.
Как в подземелье без ключа, как дикий зверь,
Он бродил по улицам теперь,
Не видя ничего, переступив порог,
Он лето от зимы отличить не мог,
Как грязный, скверный лоскут старых вещей,
Он стал мишенью радости и смеха детей.
Красота
Прекрасна я, о, смертные! как статуя,
А грудь моя – поэту вдохновенье
И гибель, плата за любви мгновенье,
Она безмолвна, вечна, как материя.
Как Сфинкс, я царствую в лазури и горжусь,
Что бела, как лебедь, холодна, как иней;
Я – ненависть движенья, что смешивает линии,
Никогда я не плачу, никогда не смеюсь.
Поэтов я обликом своим влеку,
Как гордый памятник бесстрастья,
Они сжигают дни свои в несчастье;
Но делают, покорные, как я хочу:
Краса моих очей с чистотой зеркал
Возбудит навечно их любви накал!
Идеал
